Пандемия масс. Глава вторая: Фаустиана
эссе
«— Не мое это дело — спасать жизни, — огрызнулся доктор Дейника».
Джозеф Хеллер, «Уловка-22»
-
Миф о Победе во Второй мировой — это миф, начертанный победителями. Он сводится к тому, что «свободный мир», превозмогая, одолел худшего врага человечества и принес людям новый, более справедливый, гуманный миропорядок, избавленный от ужасов нацизма. Как и любой миф, он строится на предпосылке, что прошедшая война была войной Добра со Злом; ради победы над последним будущим победителям порой приходилось идти на страшные вещи — от ковровых бомбардировок Гамбурга и Дрездена1 до сброса атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки, — однако любые жертвы и преступления такого рода были оправданы самой сутью заявленного противостояния, где Зло было абсолютизировано, а мотивы Добра неоспоримы.
Реальная Вторая мировая (в той версии реальности, каковая доступна мне) являлась естественным продолжением Первой: ее начало стало апофеозом Эпохи Империй, а конец — пугающим финалом оной. Ответственность за развязывание бойни лежала на всех Великих державах своего времени, — отнюдь не только Германии, — в то время как итог, сходным тождеством, развенчал все без исключения классические империи, включая Британскую — признанную державу-победительницу.
Означенная ремарка не означает, что нацизм не был Злом — разумеется, был, без всяких «но» и «если». Было ли Зло одиноко и единоутробно? — вот вопрос, которым следует задаться, говоря о Победе. Была ли Победа вообще? И если да, то чья?
В январе 1933-го, когда национал-социалисты пришли к власти в Германии, главным врагом держав-победительниц Великой войны был СССР, а к декабрю 1943-го, на полях Тегерана2, стало предельно ясно, что после неминуемого к тому моменту поражения стран Оси главным оппонентом западных Союзников будет он же. Война с нацизмом велась менее шести лет, а война с большевиками, в разных формах, более семидесяти; Гитлер сумел подчинить значительную часть Европы на те же пять-шесть лет, а Сталин оккупировал половину континента на сорок с лишним — несоизмеримый исторический масштаб, позволяющий расставить приоритеты, пускай и ретроспективно.
Читая мемуары и хроники того времени, меня не покидает ощущение, что если бы войной со стороны Союзников продолжал дирижировать Черчилль, уже в 1944 году основной (хоть и негласной) целью западной коалиции могло стать не только довершение разгрома Вермахта, но и недопущение РККА в Европу, ведь по своим стратегическим последствиям операция «Багратион», позволившая Красной армии вторгнуться в Прибалтику, Польшу и выйти на границы Германии, была во многих отношениях даже более разрушительной, чем план Fall Rot 1940 года, позволивший Рейху разгромить Францию и нанести оглушительное поражение Великобритании. Оценивая глобальную диспозицию, как ее оценивал Черчилль, я вполне допускаю, что при наличии всей полноты власти в коалиции Лондон мог деятельно поддержать условного Штауффенберга3 и способствовать сохранению единой Германии под властью военных-прагматиков, готовых на сепаратный мир и организацию совместного фронта против Советов4.
Подобное «предательство» кажется немыслимым только если принять на веру фентезийную дихотомию Мифа о Победе, однако в мире realpolitik, воплощением которого был не только дядюшка Джо, но и Винни, дули иные ветры, и, глядя из дня сегодняшнего, я не убежден, что восторжествовавший союзнический Миф оказался столь уж здоровой альтернативой трезвому признанию: на излете Второй мировой СССР стал представлять для Запада большую угрозу, нежели обескровленная Германия, уже потерявшая главного союзника и трижды разбитая на ключевых фронтах5. Важно помнить и то, что всего через несколько лет, после Фултонской речи6 и блокады западного Берлина7, «предательство» стало новой нормой, а повсеместная борьба с коммунистами — планетарной реальностью.
На мой взгляд, теоретическое окно возможностей для описанного гамбита имелось в конце 1943 – начале 1944 годов; к концу 44-го оно благополучно схлопнулось по мере нанесения «десяти сталинских ударов» и выхода Красной армии на рубежи Дуная и Немана. Вопрос о недопущении большевиков в Европу больше не стоял — вместо этого предстояло наметить линию размежевания и определить границы будущей оккупационной зоны, чем и занялась «большая тройка», сначала в Ялте, затем в Потсдаме. И, разумеется, это окно было сугубо гипотетическим, подобно допущениям первой главы, где я предлагал вообразить мир, разделенный по букве пакта Молотова-Риббентропа и/или сценарию массированной экспансии японцев на советский Дальний Восток.
Быть может, Черчилль бы смог… Но в обстановке реальных 1943-44 годов он, конечно, мог не так много, и виной тому вовсе не избыток человеколюбия и личные симпатии к Сталину. Сепаратный мир с Германией (даже в случае успешного переворота и прихода к власти в Берлине умеренных сил) был едва ли осуществим при устоявшемся общественном мнении и разогнанной машине пропаганды, обличавшей нацизм и воспевавшей геройство Союзников, включая солдат Красной армии, — не говоря о таких «мелочах», как постепенно открывавшаяся правда о Холокосте, отмыться от которой не смогло бы ни одно германское правительство, хотя бы отчасти наследующее диктатуре NSDAP. Помимо этого, существовали объективные опасения, что блистательная плеяда германоязычных физиков преуспеет в ядерной гонке и даст-таки Гитлеру столь желанное им оружие возмездия, следствием чего мог стать досрочный конец — если не всего света, то Европы наверняка.
Нет, рвать со Сталиным было поздно, драму предстояло отыграть до конца, а фаустианский вексель, спешно подмахнутый летом 1941-го, был предъявлен к оплате по ростовщической ставке, причем аппетиты Москвы, вскормленной ленд-лизом и кровью десятков миллионов советских крепостных, возрастали вслед за поступью победоносных краснознаменных дивизий, остановить которые, мнилось, не сможет уже никто и ничто. Быть может, Черчилль бы смог… Но к 1944 году он перестал дирижировать войной, а летом 45-го вовсе сошел со сцены, уступив лидерство заклятым союзникам по Объединенному комитету начальников штабов (CCS), чье виденье послевоенного устройства, скажем мягко, было изрядно оторвано от европейского — как в части накопленного опыта, так и чисто географически.
Заметьте: до сего момента, на протяжении многих страниц, я ни разу не упомянул о месте США в глобальном раскладе. Это сделано намерено, и хотя формально Штаты можно было считать Великой державой как минимум с 1917 года8, американское присутствие в мировой политике оставалось дозированным, если не сказать эпизодическим. Начиная с обретения независимости, сквозь весь XIX век и до последних аккордов Великой войны, США выглядели богатеющей, растущей, но все-таки периферийной державой, находящейся в тени Старого света. После учреждения Версальской системы — которую также называли Версальско-Вашингтонской — американцы получили место за столом, но воспользовались им своеобразно: на протяжении десятилетий они играли в неразборчивого ростовщика, этакого мирового Шейлока9, равноудаленного от всех прочих участников партии.
Нобелевский лауреат Вудро Вильсон по праву считался «креативным директором» Лиги Наций и одним из соавторов Версальского договора. Он стал первым американским президентом (1913-21), чья политика оказала решающее влияние не только на Латинскую Америку, но и на Европу. Казалось, отныне так будет всегда, однако три следующие республиканские Администрации предпочитали не вмешиваться в заокеанские дрязги, ограничиваясь внушительными ссудами европейским должникам. Великая депрессия надолго выключила Штаты из большой игры, а Новый курс президента Франклина Рузвельта по первости лишь усугубил изоляционистские тенденции, являя странный гибрид корпоративной автаркии à la Италия Муссолини и социалистического метода перераспределения ресурсов, копирующего далеко не самые здоровые практики далеко не самых свободных режимов на планете.
В период между мировыми войнами США не стремились занять положение ведущей державы. С одной стороны, это продлило жизнь чахнущей Британской империи, чьи ресурсы (и экономические, и демографические) были критически подорваны в окопах Фландрии10, с другой — развязало руки извечным претендентам. Характерный эпизод: во время Лондонской экономической конференции лета 1933 года, когда Великая депрессия достигла пика, а приход нацистов к власти в Германии требовал более плотной американо-европейской (и прежде всего американо-британской) кооперации, президент Рузвельт открыто торпедировал международные переговоры, сославшись на примат национальных интересов11. Политическая сторона его послания сводилась к тому, что США не заинтересованы в особых отношениях с Парижем и Лондоном и сохраняют изоляционистский курс.
Роль США в развязывании Второй мировой скорее негативна. Администрация Рузвельта благоволила признанию СССР и установила торгово-дипломатические отношения со сталинским режимом, подкармливая его капиталом и технологиями в обмен на сомнительное удовольствие быстро насыщать собственный госаппарат агентами Кремля12. Ссылаясь на Законы о нейтралитете13, Администрация отказывалась продавать оружие кому бы то и было, однако не мешала собственным промышленникам снабжать фалангистов генерала Франко горючим и грузовиками. Позиция Администрации в отношении Японии была еще более двусмысленной: несмотря на громкую риторику, Рузвельт был пассивен во время вторжения японцев в Китай в 1937 году, но уже в 1938-39 годах ввел жесткое торговое эмбарго, способствовав дрейфу Японии в сторону фашистских режимов и ускорив формирование оси Берлин-Рим-Токио.
Пакт Молотова-Риббентропа и совместный блицкриг СССР и Рейха в Европе оставили Штаты безучастными. Осенью 39-го Конгресс принял очередной Закон о нейтралитете, допускавший продажу оружия Франции и Великобритании, но только за твердую валюту, по системе «сash and сarry», что сильно лимитировало объемы и скорость поставок. В июле 40-го, после краха Франции и разгрома англичан под Дюнкерком, 90% американцев, согласно опросам, выступали против участия США в войне. Рузвельт, только недавно выдвинутый на беспрецедентный третий срок, полностью отвечал этим ожиданиям, так что помощь его Администрации оставшейся в одиночестве Великобритании исчерпывалась узкой и рассудочной сделкой по передаче партии старых эсминцев в обмен на право создавать американские военные базы в британских колониях по всему миру14.
Америка пообещала стать «великим арсеналом демократии» в декабре рокового 1940-го15, однако продолжала оставаться нейтральной вплоть до декабря трагического 1941-го, вступив в войну последней из Великих. Правы те, кто утверждает, что это позволило Штатам понести относительно небольшие потери и выйти из Второй мировой в статусе сверхдержавы, однако нельзя не заметить, что уклончивая заторможенность Администрации Рузвельта суть один из триггеров милитаристской взгонки в Европе и Восточной Азии. И если для Черчилля заключенная летом-осенью 41-го фаустианская сделка со Сталиным была в буквальном смысле делом жизни и смерти, то для американцев, имевших (и тогда и после) весьма поверхностное представление о сущности происходящего за океаном, в подобном партнерстве изначально не было ничего зазорного, а Рузвельт до самой смерти видел в дядюшке Джо пусть неидеального, но, в общем, естественного союзника на континенте.
И это — пардон за тавтологию — вполне естественно. Если забыть про идеологию, путаную историю взаимоотношений в серпентарии европейских империй и просто взглянуть на карту, становится очевидно, что «без России не обойтись»: слишком большое и важное место она занимала, связывая Старый свет с Евразией и демонстрируя грозную военную силу в Северной Азии, а сверх того — бездонный ресурсный и демографический колодец, равного которому в Европе середины XX века уже не было. За два предшествующих столетия Российская империя прочно закрепилась в числе Великих, а ее языческо-атеистическое дикарство после Октябрьского переворота можно было счесть временной флуктуацией — особенно если смотреть из Вашингтона, не имея опыта близкого сожительства. Русские храбро сражались с нацистами, приняли на себя главный удар Вермахта и понесли наибольшие потери — это вызывало уважение и располагало к широким жестам, вопреки озвученным и невысказанным опасениям англичан.
Президент Гарри Трумэн, возглавивший США всего за несколько недель до самоубийства Гитлера и взятия Рейхстага Красной армией, на первых порах действовал в русле политики Рузвельта, что влекло за собой масштабные и крайне негативные последствия. Прозрение наступило быстро, уже в начале 1946-го, однако летом 45-го американцы еще пребывали в иллюзиях относительно мотивов Москвы. Ослаблению бдительности способствовали и другие очевидные обстоятельства: эйфория после безоговорочной капитуляции Рейха, продолжающаяся война с Японией, наличие у США атомной бомбы, победа лейбористов на выборах в Великобритании, etc. В результате, Потсдамская конференция превратилась в гротескное переиздание Версаля, а наступивший шаткий мир с неизбежностью вел к новой, еще более страшной войне.
Да, это не оговорка: Ялтинско-Потсдамский мир был ничем не лучше Версальского; он готовил почву для Третьей мировой даже с большим тщанием, чем его предшественник — для Второй, и то, что очередного раунда истребления в конечном счете удалось избежать, не должно вводить в заблуждение — это не заслуга Победителей.
Крах Европы’45 оказалась глубже и опустошительней злоключений Европы’18:
Версаль развенчал агрессивную Прусскую империю, но не создал ей внятной альтернативы, предопределив взлет германского реваншизма и реставрацию прежних оппозиций16. Лига Европы оказалась нежизнеспособной. Ставка на создание группы независимых государств из осколков старых континентальных империй не сыграла17; быстро провалившись в дремучий трайбализм, эти новорожденные государства лишь ускорили всеевропейский разлад и подогрели ресентимент бывших хозяев. Державы-победительницы, не сумев задавить большевиков в зачатке, потворствовали фашизации Европы, прозевали милитаризацию Рейха и — что еще важнее — подтолкнули Гитлера и Сталина к альянсу, вызвавшему неслыханные потрясения и всамделишный закат Старого света.
В Потсдаме западные Союзники попытались избегнуть прошлых ошибок, однако каждая их заплатка плодила швы и порезы. С Рейхами было навсегда покончено — это верно, но лишь только немецкий стержень изъяли из сердца Европы, к оплате была предъявлена советская рескрипция. Континент оказался беззащитен перед нашествием гуннов с алой звездой на фуражках: в 1944-45 годах большевики последовательно оккупировали Литву, Латвию, Эстонию, Польшу, Чехословакию, Болгарию, Венгрию, Румынию, большую часть Югославии. Германия была четвертована и низведена до состояния огромного «лагеря для перемешенных лиц»; остальная Европа (за исключением Пиренейского полуострова) лежала в руинах и контролировалась американо-британскими войсками — наличие последних было главным (и по сути единственным) препятствием для полного захвата континента Сталиным, располагавшего гигантской, опытной, набравшей ход армией, прямое столкновение с которой грозило баснословным кровопролитием.
Эпоха Империй канула. Отныне миропорядок стал определяться противостоянием двух Сверхдержав. США гарантировали собственную безопасность ядерной бомбой и господством на океанах, исключавшем внешнее вторжение, тогда как тяжесть победоносного поражения — не только военного, но и цивилизационного, — легла на Европу. Напомню парафраз из Черчилля: преступления победителей находят объяснение, но отнюдь не оправдание в бесчинстве поигравших. В отношении послевоенной Германии это было воистину верно — нацизм породил неисчислимые бедствия и навлек на немцев ответные кары, суровость коих восстанавливала равновесие по-ветхозаветному, кнутом, кнутом и еще раз кнутом. Изгнание рейхсдойче и фольксдойче из Восточной и Центральной Европы носило тотальный характер, вторя нацистским и советским практикам18. Немцы вкусили торжество Добра полной мерой: концентрационные лагеря, лишение имущества и гражданских прав, карательный оккупационный режим, уничтожение государственности, гонения и чистки по этническому признаку.
Послевоенная политика Союзников словно бы зеркалила Мюнхен: если в 1938-м действия демократий определял страх, то в 1945-м — месть. Демонтаж Германии был ошибкой, чья скоропостижность стала очевидна почти сразу и на исправление коей ушло больше четырех декад. Без мощной, промышленно-развитой, единой Германии Европа не могла противостоять сталинской Орде. Италия и Франция были разорены, а Великобритания ослабла настолько, что едва удерживала рассыпающуюся империю, более не в силах навязывать волю даже собственным доминионам, не говоря о старых недругах. США превратились в гаранта и заложника сложившейся диспозиции — лишившись опоры американского экспедиционного корпуса, Западную Европу ждала бы судьба Восточной, уже скормленной большевикам. Подобное «стояние» представляло отдельный (немалый) риск, ведь амбиции Сталина можно было ограничить только до известного предела, то есть до момента создания СССР атомной бомбы.
Однако главная драма развернулась на востоке, где целые народы в одночасье угодили под иго одного из наиболее зверских режимов в истории:
- Области, которые Сталин считал исконно-имперскими (Прибалтика, Западные Украина и Беларусь, Бессарабия, Северная Буковина) были насильственно коллективизированы и интегрированы в рабско-крепостническую советскую экономику.
- Польша, — настрадавшаяся от немцев больше других, — подверглась новой беспощадной чистке и на долгие десятилетия укрепилась в статусе одной из самых бесправных и покорных стран Восточного блока.
- Схожая судьба постигла Болгарию, Венгрию, Румынию и Чехословакию, чьи интеллектуальные и политические элиты были поголовно репрессированы сразу после сворачивания краткого периода послевоенной «демократизации».
- И лишь на Западных Балканах Сталин получил частичный отпор: Энвер Ходжи создал в Албании образцовый тоталитарный заповедник, однако Иосиф Броз Тито в Югославии быстро разругался с Кремлем и начал строить социализм на особицу, одним из следствий чего стало поражение коммунистов в Греции и общий дрейф региона в сторону Запада.
Отдельного упоминания заслуживают беспрецедентные по масштабам и цинизму операции выдачи большевикам экс-граждан Российской империи, включая белогвардейцев, беженцев, левых оппозиционеров (эсеров, троцкистов) и всех тех, кого НКВД желало видеть в своих застенках. Реальных нацистских коллаборантов среди них было не так уж много, но разбираться в этом никто не собирался — Союзники осуществляли высылки вплоть до 1951 года, свято блюдя обещания, данные Сталину в Ялте и Потсдаме19.
Европа конца 40х – начала 50х — безрадостное место. Версаль подкосил неэффективные континентальные империи, Потсдам добил колониальную систему как таковую: британцы, французы, итальянцы и голландцы более не могли управлять морями и торговлей, ведь их собственные метрополии оказались в положении промотавшихся клиентов США20. Став соревновательной ареной Вашингтона и Москвы, Европа потеряла субъектность и право определять мировой порядок. С годами, ближе к концу века, Старый свет оклемается экономически, но уже никогда не сможет претендовать на культурную, научную и военную гегемонию.
Шпенглерианский Закат, повторюсь, все-таки настал, и в том — главный итог Второй мировой.
Здесь потребно сжатое историософское пояснение. Я далек от цветистых эсхатологических концепций и все же рискну утверждать: самосожжение Европы в XX веке было заложено в исторический чертеж с той же определенностью, что и угасание античной ойкумены в III-VI веках или катастрофа Бронзового века за полтора тысячелетия до того. Произошедшее — сальдо сложных взаимообусловленных процессов, растянутых на сотни лет, где всесветная истребительная война суть частный пример общей закономерности, указывающей, что в летописи человечества еще не было цивилизации, избавленной от природного цикла пробуждения, роста и угасания. Таков порядок вещей, отрицание коего может отсрочить или продлить агонию, но едва ли скажется на конечности результата.
В случае античности колокол пробил в момент отказа от языческого мировоззрения в пользу монотеизма; в случае Европы — отказа от монотеизма в пользу секуляризации. И хотя в своем истоке мессианский культ Христа суть местечковое верование группы экзальтированных иудейских фанатиков из Галилеи, именно христианство преобразовало Европу в единое культурное и экономическое пространство, сделавшись цивилизационной доминантой на добрых пятнадцать веков. Поставив основы под сомнение, светская этика Просвещения разрушила сложившуюся иерархию и высвободила огромную энергию масс. Промышленная революция стала ее первым плодом, а Церковь — первой жертвой. Свято место пусто не бывает: в XIX веке, после явления Гильотины и ужасов Наполеоновских войн, религию подменяет национализм, а Европу начинают терзать небывалые по ожесточению классовые конфликты, вызванные быстрой индустриализацией и взрывным ростом населения. Через шаг девальвируется монархический способ правления, через два — рушатся старые империи, невозможные в ситуации повсеместного «национального пробуждения» и тектонических демографических сдвигов.
Демография — база изменений в XX веке. В 1900 году население Земли составляло примерно 1,6 миллиарда человек, более 400 миллионов из которых жили в Европе. Население тогдашней Африки недотягивало до 140 миллионов, население двух Америк — до 150 миллионов. Европа доминировала: уровень фертильности в большинстве крупных европейских стран колебался в диапазоне 3,5-4,5 единиц, что обеспечивало стабильный прирост населения. К 1950 году картина изменилась разительно. Население Земли увеличилось до 2,5 миллиардов человек, население Европы достигло 550 миллионов, однако уровень фертильности рухнул до 2,7 единиц в среднем по континенту и до 2,1-2,2 единиц в Германии и Британии, что едва обеспечивало простое воспроизводство. Остальные регионы сохранили высокие темпы рождаемости, быстро тесня Европу по общей численности популяции: так, всего за полвека две Америки выросли до 330 миллионов, Африка до 225 миллионов, а население Азии достигло 1,4 миллиарда, перевалив за 50% от населения планеты.
В XX веке — веке масс — право на господство получал лишь тот, кто обладал достаточным населением и рычагами для реализации его военного и экономического потенциала. В аристократическо-сословные времена Эпохи Империй горстка талантливых и умелых могла править целыми материками, однако в XX веке одними талантами было уже не обойтись. В мире больших величин иная физика, Ньютон уступает Эйнштейну, а статус сверхдержавы зиждется не столько на технологиях и культурном превосходстве (хотя и они важны чрезвычайно), сколько — на превосходстве производительных сил. При таких вводных ни Британия, ни тем более Франция с Италией уже не могли претендовать на величие, оказавшись в тени демографических и промышленных гигантов: СССР и США.
Европа отворила вены и закатилась, однако западная цивилизация уцелела — центр ее силы переместился на другой берег Атлантики, воспроизводя античную модель: падение Западной Римской империи в конце V века было важным, рубежным событием, не приведшим, впрочем, к исчезновению латинской цивилизации как таковой, чья политическая история продолжалась вплоть до 1453 года21, а культурная длится по сей день, являясь, наравне с христианством, несущим каркасом большинства западных держав, от Канады до Новой Зеландии22. Как и в случае с парой Рим – Константинополь23, передача «майки лидера» в паре Лондон – Вашингтон сопровождалась мировыми катаклизмами, но в общем и целом прошла по обоюдному согласию, почти рутинно. Великобритания утратила глобальное влияние, но сохранила статус исторической alma mater, внеся основополагающий вклад в формирование контура Pax Americana. Британские военные базы стали американскими, царящий на океанах флот сменил флаги, а колониальные владения, за редким исключением, превратились в ближайших союзников США.
Здесь я возвращаюсь к центральному тезису данной главы: западная коалиция выиграла Вторую мировую в военном смысле, но проиграла в цивилизационном. Монополия на технологии и культуру была бесповоротно утрачена, так что новорожденная американская сверхдержава уже не могла претендовать на абсолютное владычество, уступив половину мира сверхдержаве иного сорта — голему поставленной на службу варварам западной учености и монгольскому принципу государства-войска. Поработив Россию, Сталин заполучил изрядный человеческий и земельный ресурс; как и всякий одаренный варварский вождь, он учился у Запада, пользовался его дарами и не гнушался любыми союзами, лишь бы они вели к главной цели — новому «разграблению Рима» и утверждению себя в качестве Цезаря. В 30-е годы эти его хотения упирались в отсталость советской экономики, во второй половине 40-х — в отсутствие у СССР атомной бомбы, но и только.
29 августа 1949 года в Казахстане состоялись первые успешные испытания советской бомбы РДС-1, в сентябре об этом стало известно США, в марте 1950-го Молотов официально подтвердил наличие у СССР ядерного оружия, а всего через несколько месяцев, в июне, началась Корейская война, резонно воспринимаемая современниками как пролог Третьей мировой. Ялтинско-Потсдамский мир продержался куда меньше Версальского; заложенные в него критические — фаустианские — противоречия вели к лобовому столкновению Москвы и Вашингтона, упредить которое могло лишь чудо. Не вызывает особых сомнений: проживи Сталин на несколько лет дольше, глобальный конфликт стал бы явью, а его радиоактивный итог в духе Fallout, вероятно, исключал бы всякую возможность для сих праздных размышлений в относительном благополучии третьей декады следующего столетия.
Однако чудо все-таки произошло.
Продолжение следует.
В январе 1943 года западные Союзники приняли судьбоносную директиву «Об усилении совместного воздушного наступления против Германии». Характерно, что в качестве целей ковровых бомбардировок было заявлено не только уничтожение немецкой промышленности, но и «подрыв морального духа немецкого народа». Иными словами, речь шла о целенаправленном терроре мирного населения.
Серия бомбардировок Гамбурга в июле-августе 43 года привела к гибели 45 тысяч человек, более 100 тысяч получили ранения. В феврале 45-го в ходе бомбардировки Дрездена погибло от 18 до 25 тысяч человек.
Всего бомбардировки Союзников обошлись в 300-600 тысяч жизней гражданского населения Германии.
В частности, уже в Тегеране, задолго до конца войны, Сталин поднял вопрос о будущих границах Польши и отчуждении ее восточных областей в пользу СССР. Черчилль пообещал Сталину урегулировать вопрос, хотя с действующим польским правительством в изгнании он не обсуждался. Эти устные кулуарные договоренности стали первым актом раздела Европы между Западом и СССР.
Деталь, позволяющая судить об уровне внутренних репрессий и осознанности политических элит в двух ведущих тоталитарных державах своего времени: за неполных двенадцать лет у власти против Гитлера было организовано более 40 покушений; на Сталина за тридцать лет не покушались ни разу.
В мае 45-го Черчилль поручил британскому Генштабу подготовить план операции «Немыслимое» (Unthinkable), предусматривающей совместные англо-американские наступательные либо оборонительные действия против Красной армии в Европе. План не получил развития и лег под сукно.
В ноябре 1942–январе 1943 гг. немцы были разбиты на Восточном фронте, под Сталинградом; в октябре-ноябре 42-го – в Северной Африке, при Эль-Аламейне; в июле 43-го началась высадка Союзников на Сицилии; через две недели Муссолини потерял власть в Италии.
Когда Черчилль, в частности, заявил: «От Щецина на Балтике до Триеста на Адриатике на континент опустился железный занавес. По ту сторону этой линии находятся все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы. Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София — все эти знаменитые города и окружающее их население находятся в том, что я должен назвать сферой влияния Советского Союза, и все они в той или иной степени подчинены не только советскому влиянию, но и, в очень высокой и, во многих случаях, растущей степени — контролю со стороны Москвы».
Характерно, что уже на этом раннем этапе Холодной войны к западным Союзникам пришло осознание: раздел Германии и уничтожение ее экономического потенциала идет вразрез с их интересами. Создание ФРГ в мае 1949 года суть запоздалое признание рокового стратегического просчета, допущенного Рузвельтом и Черчиллем в 1944-45 годах.
То есть с момента вступления в войну на стороне Антанты, после чего стратегическое положение Центральных держав стало безнадежным.
Финансовую «всеядность» США легко проследить на примере займов Веймарской республике и Британской империи: в 20-е годы американцы предоставили немцам более 20 млрд. марок для выплат послевоенных репараций Парижу и Лондону. Одновременно, британцы продолжали выплачивать США миллиарды долларов долга, набранного во время Первой мировой.
Данный тезис можно проиллюстрировать на примере динамики населения Нью-Йорка и Лондона: в 1910 году, накануне Первой мировой, в столице Великобритании проживало более семи миллионов человек, а в крупнейшем городе США — менее пяти. Тридцать лет спустя, накануне Второй мировой, населения Лондона вырастет до восьми миллионов, а население Нью-Йорка — до девяти с половиной.
В частности, заявив, что «надежная внутренняя экономическая система страны является более важным фактором благосостояния, чем стоимость ее валюты по отношению к валютам других стран». Отказавшись обсуждать курс доллара с Великобританией и Францией, Рузвельт де-факто отменил золотой стандарт и приступил к принудительному изъятию золота у граждан США, что привело к значительному обесцениванию доллара (примерно на 40%) и быстрому росту бумажной денежной массы.
Глубина и охват сталинской агентуры в США 30-40х годов поражают воображение. Президент Рузвельт закрывал на это глаза и поощрял официальных левых. Достаточно сказать, что в 1942 году он освободил из тюрьмы осужденного генерального секретаря Коммунистической партии США (CPUSA) Эрла Браудера, который не только проводил пропагандистскую линию Москвы, но и занимался вербовкой агентуры для последней.
Серия законов 1935, 1936, 1937 и 1939 годов, принятая Конгрессом в том числе голосами демократов, при непротивлении президента Рузвельта.
В результате, США получили в 99-летнюю аренду участки земли под военные базы на многих стратегических направлениях, а сверх того — бесплатный контроль над действующими базами на Бермудах и Ньюфаундленде, положив начало процессу постепенного замещения британского имперского влияния.
Крайне показательно, что в своей знаменитой речи Рузвельт предупреждает об опасности для США империалистической экспансии стран Оси, но ни словом не затрагивает аналогичную опасность со стороны СССР, хотя на момент произнесения речи, в конце декабря 1940 года, Гитлер и Сталин были военными союзниками и делили Европу на равных.
Германия-Франция, Германия-Великобритания, Германия-Россия.
Финляндия и страны Балтии - бывшие территории Российской империи; Польша - Российской, Германской, Австро-Венгерской; Югославия - Османской и Австро-Венгерской, Чехословакия - Австро-Венгерской.
Всего с 1944 по 1950 гг. в Германию было принудительно переселено от 12 до 15 миллионов немцев. От 500 тысяч до 2,2 миллионов из них погибли из-за болезней, лишений и бессудных расправ.
Всего было принудительно репатриировано до 5 миллионов человек; большая часть – с лета 45-го по весну 46-го. См. операцию Keelhaul и другие аналогичные.
История, если разобраться, не новая. Испанская империя прошла через схожее «схлопывание» еще в начале XIX века. Наполеоновские войны стали генеральной репетицией будущих мировых дрязг: падение династии Бурбонов и оккупация мадридской метрополии французами привели к череде революций и освободительных войн в Латинской Америке. Наполеон был повержен, но Испании это не помогло — империя распалась, сил и ресурсов собрать ее заново у испанцев уже не было.
То есть до взятия Константинополя турками — символический рубикон, отделяющий Средневековье от Нового врмени.
В отличие от других великих цивилизаций (например, китайской), Запад не избегал конкуренции — что внутренней, что внешней, — находя в соревновательности вдохновение и повод для экспансии. Некоторых соперников он покорял, других — ассимилировал, третьих — сводил под корень. Бывало и так, что отступать приходилось ему: гунны в V веке, арабы в XII-м, монголы в XIII-м, османы в XV-м наносили Западу чувствительные долговременные поражения, пресекая дальнейшее расширение. Начиная с Промышленной революции у Запада не осталось внешних конкурентов — для отстающих и догоняющих разрыв в технологиях оказался непреодолим. Воспоследовавшая Эпоха Империй сделала всю планету Западом (по форме, не по сути), и такую диспозицию едва ли можно было назвать здоровой — в отсутствии явного иноземного врага, европейские Великие державы занялись самоистреблением, апогеем чего стали две мировые войны и упадок Старого света.
И позднейшими парами Константинополь – Мадрид, Мадрид – Париж, Париж – Лондон.