Два царствования. Путин Миротворец и Владимир Грозный
эссе
В поисках зеркала
Территория исторических аналогий это удобный, но и порочный метод анализа. Порочный, ведь поиск устоявшихся матриц в недавнем (или очень далеком) прошлом чреват упрощением и спрямлением. Дьявол, как известно, кроется в деталях, а современный мир столь многообразен и сложен, что едва ли уместится в заданный шаблон. Автор, вступающий на эту торную дорожку, почти всегда подгоняет ответ под задачу, даже если в наивности своей уповает на объективность и непредвзятость: таково свойство человеческой психики, — чудно преломляющей реальность, в чем, кажется, заключен ее первородный грех, если брать за точку отсчета холодное всезнание Творца или же алгебраически точный жар Большого взрыва, равно опаляющий теологическую и научную картины мира.
Впрочем, человеческой натуре свойственно и другое — сортировать, каталогизировать и упорядочивать окружение, как в материальном, так и в интеллектуальном, возводя иерархии и обустраивая зримый ландшафт по своему образу и подобию. Есть не лишенное оснований мнение, что История не является наукой в строгом смысле, т.к. опирается не на эмпирический Закон, а на вольную интерпретацию оного, что, однако, не отменяет простой истины: отсортированный свод оценок и фактов есть удобный инструмент познания, а внятно осмысленная историческая аналогия служит иллюстрацией тех или иных непротиворечивых суждений.
Говоря о России, не поддаться соблазну тем сложнее, покуда летопись этой богом забытой (или богоспасаемой?) страны детерминирована столь чудовищно, что даже уничижительные эпистолы Льва Николаевича по вопросу роли личности в истории представляются лишь травоядным, подцензурным бытописанием прецессии следующих эпох. Демиург «Войны и Мира» не дожил до краха царизма, красного террора, ГУЛага, пандемии двух мировых пожаришь, Империи зла, Перестройки, хаоса девяностых и фашистского реванша десятых, — не дожил, и слава богу, но мы, его потомки, все еще здесь, на 1/9 земной тверди, топчемся между тем миром и той войной, по переменной; и сегодня, когда русская цивилизация совершила очередной аксель, археологические изыскания в курганах родины следует признать беспардонной, но и строго необходимой санитарной мерой, ведь изжитие бациллы Чумы возможно лишь посредством вычленения из пораженного организма с последующим изучением под микроскопом.
Апологеты Владимира Путина в разное время соотносили его то с Екатериной Великой, то со Сталиным. Одновременно, скептики указывали, что ему под стать мундир времен Николая Незабвенного. И то и другое и третье, на мой взгляд, весьма далеко от правды, и дело не в масштабе личности — ведь солдафон Николай, по Ключевскому, «воспитан был кое-как, совсем не по программе Руссо», а семинарист-недоучка Коба, по Ленину, был «слишком груб», — дело в масштабе страны. Все три упомянутых царствования, как к ним не относись, выпадают на период наибольшего могущества империи, когда Россия не просто задавала моду в Европе, но и являлась, без скидок, одним из мировых гегемонов (и жандармов): наравне с Францией при Екатерине, Англией — при Николае, США — при Сталине.
Россия Путина (что сейчас, что двадцать лет назад) это большая, влиятельная, заметная, но все-таки региональная держава, империя эпохи упадка, зависимая от мироустройства, воздвигнутого из руин Берлинской стены. Баланс в этой системе достигается конкуренцией и взаимовыгодной кооперацией ведущих экономик: Штатов, Евросоюза и Китая, а России, в силу объективных и субъективных причин, отводится место игрока второго ряда, где-то между Индией, Турцией и Бразилией (долгое «прозябание» среди коих породило известный Веймарский комплекс, ставший катализатором Путинизма, но об этом позже).
Соответственно, бесполезно равнять Путина с фигурами имперского апогея, как бесполезно равнять зенит с закатом: солнце светит и там и там, но знак и настроение этих явлений в корне различны.
В тысячелетней (или семисотлетней, смотря откуда считать) истории России найдется немало сумеречных эпох и соответствующих им правителей, однако гибридный характер эпохи нынешней заставляет искать новые подходы, и не прав тот наблюдатель, кто, вслед за коллективной Новодворской (при всем уважении к последней), упорно талдычит, что Путин с первого дня нахождения в Кремле был мстительным тираном, а его режим изначально воплощал худшие практики русско-советского тоталитаризма. Это не так.
Более того: даже дистиллированная, чистокровная (простите за столь мрачный каламбур) диктатура НСДАП эволюционировала по мере движения к финалу: Гитлер времен Нюрнбергских законов, лишавших евреев гражданских прав, и Гитлер времен Ванзейской конференции, лишавших евреев права на жизнь, это немного разные политики. То же и Россия первой четверти XXI века: принято считать, что Путин «заморозил страну», но это внешний эффект — страна менялась и менялась сильно, весьма мало напоминая себя прежнюю. Путин в 2002-м, в 2012-м и в 2022-м — один человек и один характер, но очень разный стиль правления и принципиально отличный уровень последствий, настигающих державу.
Путин Миротворец: 1 января 2000 года - 24 сентября 2011 года
Как и почти всякий деятель сумеречных времен, Путин оказался у власти в силу удачного стечения обстоятельств, выражая общественный консенсус и внутренний компромисс грызущихся полуфеодальных кланов. В окружении позднего Ельцина он был чуть ли не самым невзрачным, бессодержательным игроком, подобно Хрущеву при Сталине, и, подобно всем последним Романовым, он не был готов (и не готовился) к управлению многоукладной империей, находящейся в перманентном кризисе.
Питерский решала и аппаратчик среднего пошиба, контролируемый, как казалось, всемогущей Семьей, Путин стал транслятором конкретного исторического запроса:
В области внутренней политики — на укрепление государства и пресечение центробежных тенденций (пресловутого «развала страны»);
В области экономики — на рост благосостояния и преодоление крайностей бурного пореформенного периода (пресловутых «лихих девяностых»);
В области внешней политики — на повышение международного престижа и возвращение России в клуб Великих держав (пресловутое «вставание с колен»).
Нужно сказать откровенно: за первые десять лет царствования Путин достиг заметного прогресса по всем трем генеральным линиям, являясь при этом совершенно заурядным администратором и персонажем даже не «Собачьего сердца», но сериала «Шит и меч» в сниженном регистре текстов группы «Любэ» (как и подобает эпохе постмодерна). По степени пошлости, ханжества и лицемерия это период русской истории более всего соотносим с правлением Александра III Миротворца, наследуя ему же в части ощутимых экономических преобразований и относительных — двусмысленных — достижений в геополитике.
Как и Александр, Путин проводил последовательно реакционный курс. В случае Александра это означало возвращение к самодержавной утопии; в случае Путина — демонтаж республики и ее конституционных основ. Путинская «стабильность» была равносильна отказу от стратегических завоеваний Ельцина-отца при сохранении практических выгод рыночного способа хозяйствования. Конституция приносилась в жертву довольствию и политическому умиротворению (сиречь обратному закрепощению).
Как и Александр, Путин извлек некоторые уроки из предшествовавшего реформам краха военно-плановой экономки, — он твердо усвоил, что Госплан хуже Госзаказа, и что у руля финансовой системы должна стоять люди вроде Германа Грефа и Алексея Кудрина, а не его собственные друзья по дзюдо и кальянным. Аналогичным образом поступал предпоследний Романов: именно при нем в силу вошел Сергей Витте — один из самых компетентных экономистов своей эпохи, чьи достижения, как и таланты господина Кудрина, широко признавались за пределами империи.
[Или взять нынешний передовой форпост Русского мира, шахтерский город Донецк, который в годы Александра называли Юзовка, по имени основателя, британского промышленника Джона Юза, получившего концессию на землю в Екатеринославской губернии для строительства металлургического завода и организации «Новороссийского общества каменноугольного, железного и рельсового производств». Вот такое оно, экономическое чудо Новороссии, — с пропиской в туманных англосаксонских далях (как и почти все чудеса, взращенные на пажитях венчурных инвестиций, от Китая до Сингапура).]
Впрочем, либеральные экономические реформы были постепенно свернуты. В первые годы, при кабинете Михаила Касьянова (2000-03), — когда нефть еще не ударила в голову, а сам Владимир Владимирович не осмелел настолько, чтобы сажать олигархов, пренебрегая риском обрушения инвестклимата, — дело шло, двигалось, однако по мере укрепления «вертикали» вера в «энергетическую сверхдержаву» окончательно завоевывала кремлевские умы, и любые усовершенствования начали воспринимать как угрозу для своекорыстных интересов все более прожорливых бюрократов, силовиков и тех самых спарринг-партнеров президента по татами.
Как и Александр, Путин не искал большой войны, напротив — тезис о мирном, тучном, гламурном существовании был основополагающим в пропаганде тех лет. Сегодня Мюнхенская речь и Пятидневная война кажутся прологом всех будущих бедствий, однако тогда они представлялись частным эксцессом, провокацией, заигрыванием — а не настоящей игрой — с паттерном про «армию и флот» как единственных союзников России. Мюнхен затерялся в мутной пене нефтеносных распилов, а раздел Грузии забылся, как что-то неприличное, неуместное, вроде бухого мужика в тельняшке, вдруг обнаружившегося посреди коктейльной вечеринки. Мужика не стали выводить из зала, его игнорировали, отводя взгляд. Ему простили шалость, ведь он не казался буйным и опасным. Напился, с кем не бывает.
Однако в описываемый период Путинизм еще не стал догматичен, внутри него еще чувствовались разные течения, борьба программ, определенный плюрализм и страх перед общественным мнением. В 2008-11 годах мы увидели Медведовскую оттепель, которая странным образом не ужесточила, а смягчила нравы при сохранении Путина в качестве теневого лидера и гаранта «понятийной» системы. Это ни в коем случае не была Перестройка, а Дмитрий Анатольевич даже в своей лучшей форме едва ли мог соперничать с Горбачевым по части харизмы, и все же это были годы определенных надеж, когда многие передовые люди внутри вертикали и за ее пределами еще верили, что режим способен к работе над ошибками и постепенному дрейфу в сторону мягкой социал-демократической модели европейской типа.
Рокировка 24 сентября 2011 года обнулила романтические заблуждения, явив городу и миру Путина 2.0., который самим фактом Возвращения низвел остатки конституционных свобод в ранг досужих «хотелок» и прямо обозначил себя как русского самодержца с неограниченным мандатом на власть. Последствия этого рокового дня мы все имеем удовольствие пожинать до сих пор, однако мне представляется важным подчеркнуть, что Путин первого этапа царствования — правитель со знаком «+», при всех издержках.
Россия нулевых: мещанская, мелкопоместная, периферийная держава, лучшей иллюстрацией чего могут служить роман «Духless» С. Минаева и фильм «Ночной дозор» Т. Бекмамбетова — выдающаяся посредственность в каждой детали, от идей до «спецэффектов». Но так ли это плохо? Большой писатель Дмитрий Быков в те годы сетовал на отсутствие «проекта» в русской культуре, большой политзэк Михаил Ходорковский вел переписку с Людмилой Улицкой о незалеченных язвах посткоммунистического пенитенциарного уклада, а большой политик Борис Немцов публиковал доклад «Путин. Итоги», ставший ролевым каркасом всех позднейших антикоррупционных разоблачений…
…вместе с тем Россия находилась как бы в полусне, богатея и прирастая средним классом. Эта была страна открытых границ, доллара по 30 рублей и городов-миллионников, наиболее амбициозные жители коих получили возможность вести бизнес по западным стандартам, зарабатывая на уровне Польши и Чехии. Эта страна заседала в G7, на Парад Победы к ней приезжали Буш, Шредер, Ширак, Берлускони, Ху Цзиньтао — вся мировая элита своего времени. Эта страна хотела безвизовый режим с Евросоюзом и Перезагрузку с Америкой. У этой страны были перспективы и позитивная повестка.
Будучи мелким правителем застойной эпохи, Путин сумел реализовать исторический запрос на стабильность и внешнее процветание. Уйди он тогда, его бы запомнили Миротворцем, при котором Россия получила десятилетие экономического роста — без лагерей, коллективизации, рабского труда. Подобно Алексею Тишайшему, Елизавете Петровне или дорогому Леониду Ильичу, он мог войти в историю как невеликий, но и некровожадный монарх — милость, дарованная лишь избранным представителям русского самодержавия.
Проблема, однако, заключалась в том, что Путин хотел именно величия, а величие — хотело Россию.
Белые ленты: 24 сентября 2011 года - 7 мая 2012 года
К концу Медведовской оттепели страна подошла в расхристанном состоянии. Прогрессисты внутри системы и новоявленный средний класс желали продолжения банкета; им казалось, что декада «стабильности» — достаточный срок, чтобы преодолеть афтершоки ельцинского периода и начать-таки строить упомянутую демократию европейского типа, без перегибов и радикализма, опираясь на заметно окрепшую экономику и приток иностранных инвестиций.
Эта часть российского общества — не столь уж многочисленная, но самая заметная и говорливая — возлагала надежды на второй срок Медведева и рассчитывала, что тезис про свободу, которая лучше несвободы, получит конкретное воплощение.
Путинизм следовал обратным курсом, находясь в контр-оппозиции обществу. 2008-11 годы ознаменовались усилением политической реакции и беспределом власть имущих. Дело Магнитского, Мерседес Лукойла на Ленинском проспекте, майор Евсюков, Второе дело Юкоса и Кущевка —вот лишь наиболее памятные вехи тех лет. Что их объединяло? Во-первых, демонстративность и безнаказанность акторов режима (включая криминальную ипостась оного); во-вторых, болезненная и агрессивная реакция общества, не желавшего мириться с наступлением (или возвращением?) бандитско-репрессивных порядков; в-третьих, неадекватный на первый взгляд ответ государства, принявшегося защищать своих мелких проштрафившихся негодяев, усиливая цензурный нажим и жертвуя репутацией всей «вертикали».
[Жесткий и даже жестокий ответ на любые попытки общества диктовать власти свои поведенческие нормы был неадекватным в логике общества, но не в логике Путинского государства — отчетливо следуя русской деспотической традиции, оно всегда считало любые уступки слабостью и, надо признать,считало небезосновательно, о чем написаны тома и том. Из последнего: научно-популярная серия «История Российского государства» блистательного Бориса Акунина (начатая в 2013 году, перед Крымом, и законченная в 2021 году, перед Второй украинской войной, в чем можно усмотреть специфическую иронию той самой Истории).]
Показной курс на смягчение нравов раскрепостил элиты и посеял дух вольницы среди жителей мегаполисов, вступив в неразрешимое противоречие с базисом авторитарного режима, — последний был полностью реанимирован и при Медведеве лишь укреплялся, хитро мимикрируя в садке псевдолиберальной риторики, за которую отвечали талантливые политтехнологи (они же мистификаторы) во главе с Владиславом Сурковым.
Оттепель на то и оттепель, чтобы удлинять и пролонгировать самодержавие, не меняя его сути, — таких периодов в истории России было предостаточно.
Дихотомия нарастала. После Рокировки надежды общества на перемены в одночасье рухнули, а власть, предчувствуя возвращение «сильной руки», растеряла остатки профессионализма и грубо сфальсифицировала результаты думских выборов 4 декабря. Взрыв не заставил себя ждать — выборы стали его катализатором, но не причиной, а причина проста: граждане оскорбились подчеркнуто антиконституционной Рокировкой и воспротивились новым заморозкам. Нишевые Стратегии-31 и Марши Несогласных, доселе собиравшие двух либералов и трех анархистов, за каких-то пару недель разрослись в многотысячные митинги на улицах Москвы, Санкт-Петербурга и некоторых других крупных городов. В воздухе отчетливо повеяло буржуазной революцией.
Оглядываясь на события тех месяцев и сравнивая их с тем, что произошло, например, в Беларуси образца августа-сентября 2020 года, я берусь утверждать: да, это была именно революция, проигранная и неосознанная, о чем годы напролет сетовал ныне покойный автор Стратегии-31, дерзновенный писатель контркультурного жанра Эдуард Лимонов, чье участие в уличных бдениях декабря 2011 года было и наивысшим взлетом, и упущенным шансом на всенародное признание.
[Замечу, впрочем, что признания литературного Эдичка достиг вполне, а признание в российской политике, как показывает судьба Путина и его предтеч, — это не то, что можно пожелать даже злейшему врагу.]Апофеозом волнений стали грандиозные митинги 10 декабря на Болотной площади и 24 декабря на проспекте академика Сахарова, показавшие всю силу и всю слабость протестного движения. Средний (он же «креативный») класс пробудился и с тех пор уже не засыпал, оказывая постоянное давление на режим. Однако в этой демонстрации солидарности было маловато политики и еще меньше — желания свергнуть власть. Уличные радикалы, что справа (Лимонов), что слева (Сергей Удальцов), представляли нахальное меньшинство, в то время как стержень движения формировала столичная интеллигенция — выступая за Конституцию и Республику, но воспитанная на поколениями укреплявшемся страхе перед народным бунтом, она в общем и целом была согласна на Думскую монархию, опасаясь торжества условного Русского марша в гораздо большей степени, чем возвращения Путина.
Если взглянуть чуть шире, становится понятно, что у белоленточного движения не было перспектив, ведь оно опиралось на едва зародившуюся мелкобуржуазную прослойку, не успевшую пустить глубокие корни. Крупное чиновничество и финансово-промышленный олигархат в ту пору находились на пике могущества: экономика жирела, а государство было щедрым и незлобивым, забирая львиную долю прибылей, но позволяя эффективно паразитировать на смежных денежных потоках. Ширмассы, представленные бюджетниками и люмпен-пролетариатом регионов, тоже получали свою копеечку и не роптали, частью загнанные в полукрепостническую повинность госсектора, а частью слишком занятые выживанием в диких степях госбандитского капитализма, чтобы отвлекаться на абстракции «свобод» и «выборов».
У Белоленточной революции не было единого центра, популярного вожака, внятной программы, а главное — она не осознавала себя революцией, колеблясь между челобитной в стилистике Гапона и юношески-незрелой попыткой организовать сетевое Учредительное собрание под вывеской Координационного совета оппозиции.
Эта была революция, которая, подобно белорусам десятилетие спустя, снимала обувь, взбираясь на лавочку. Так Республику было не вернуть, а самодержавие — не победить, что отлично поняли радикалы, споро обвинившие демократов в «сливе протеста» и откочевавшие в маргинальный лагерь, оставив разгневанных (но не гневливых) горожан наедине с испуганной, оторопелой и, — после короткого шока, — готовой к отпору властью.
[Белоленточники повторили все ошибки предшественников. Как и декабристы, они были прекраснодушны и наивны, полагая, что самодержавие исчезнет от одного вида парадных мундиров на центральных проспектах столицы. Как и реформаторы Александровского периода, они не знали страны, будучи выходцами из привилегированных сословий, — их искреннее «народничество» было похвально, но упиралось в стену непонимания: народ жаждал хлеба и «справедливости», а не разделения властей и равенства перед законом. Как и конституционалисты 1905 года, они больше страшились революции снизу, чем тирании сверху, а потому удовольствовались половинчатым Манифестом, сулящим права, но не институты для их соблюдения. Как и советские шестидесятники, они хотели жить не по лжи, забывая, что ложь — несущая опора взрастившего их общественного гумуса.]А что же власть? Она действовала расчетливо и упруго, показав лучшие качества мобилизационной модели. Уже 22 декабря, всего через двенадцать дней после событий на Болотной и за два дня до событий на Сахарова, был обнародован искомый Манифест, формализованный через Послание президента Медведева Федеральному Собранию. Манифест возвращал прямые выборы губернаторов, распахивал двери малым партиям, манил Открытым правительством и даже возрождал Общественное телевидение, как дань ностальгии части интеллигенции по временам Ельцина и Гайдара. При этом он декларировал приверженность (само)державному курсу, прямо отсылая к столыпинской нетленке про великую Россию без великих потрясений.
Манифест усилил раскол протестного движения, и так не страдавшего единством. Системная часть прогрессистов охотно проглотила наживку и включилась в повестку власти; хедлайнеры уличной ажитации занялись дележом шкуры неубитого медведя; а радикалы, как уже упоминалось, разочаровались в «слитом протесте» и продолжили свергать режим индивидуальным порядком, аллегорически воспроизводя мышление эсеров и бомбистов всех мастей, только без бомб. Уличная активность пошла на спад — ни один из последующих митингов не сможет повторить успеха выступлений на Болотной и Сахарова.
В новом 2012 году, выдохнув и подобравшись, власть окончательно перехватила инициативу.
23 февраля 2012 года, в День защитника Отечества, Путин выступил в Лужниках, сравнил президентские выборы с войной 1812 года и процитировал «Бородино». Десять лет спустя, в ночь с 23 на 24 февраля 2022 года, Путин начнет другую войну, отнюдь не отечественную, и украденное им у Лермонтова «умрем же под Москвою» превратится в «идут по Украине солдаты группы Центр» под аккомпанемент «Киев бомбили, нам объявили, ровно в четыре часа…», — однако тогда сии мрачные параллели (под стать другому любителю средневековой мистики, нумерологии и аутодафе с пропиской в готических пивных) еще не читались как знак грядущих ветхозаветных казней, указывая на тревожную ставку власти: Путин, более не являясь «царем для всех», стал «царем большинства», черпая легитимность в извечном русском Расколе — дремавшем до поры и разбуженном вновь, как и всегда в годы больших потрясений.
По итогам выборов 4 марта главный кандидат с трудом набрал 63% в среднем по стране, недотянул до 50% в Москве и был спасен от еще более слабых цифр за счет электоральных султанатов и фальсификаций, достигших десяти миллионов голосов.
Очищенный от фальсификаций результат свидетельствовал, что президент сохранил поддержку 57-58% активного электората. Оппозиция совокупно набрала около 42% — чрезвычайно много для самодержавной модели.
В условиях продолжающейся турбулентности власть спешила довершить разгром протестного движения и прибегла к силовой провокации по мотивам худших практик царской охранки. 6 мая сидячая забастовка на Болотной обернулась битвой с полицией, дав повод к показательному процессу над несогласными. Белоленточная революция задохнулась в месте своего начала, угодив под дубинки ОМОНа и булыжники неопознанных «активистов», а утром следующего дня, 7 мая, Владимир Владимирович прошествовал через пустой и зачищенный центр столицы, с тем чтобы короноваться в Большом Кремлевском дворце, развивая монархический ритуал в духе заказчика этих пышных палат, чье бесконечно долгое царствование началось с невеликой крови подавленного восстания и закончилось великой кровью проигранной войны.
Русская весна: 7 мая 2012 года - 18 марта 2014 года
Задавив Белоленточную революцию, режим устоял, но это была пиррова победа. Невыразительный результат оказался несоизмерим затраченным усилиям. Власть отдала президентской кампании все, включая остатки репутации, а взамен получила лишь зыбкое большинство — не видя здоровой альтернативы, люди поддержали Путина скорее по инерции, нежели по зову сердца.
До сентября 2011 года режим опирался на элиты — финансовые, интеллектуальные и культурные, оставаясь выразителем интересов всех (или почти всех) общественных страт. После мая 2012 года внеидеологический бандитский авторитаризм трансформировался в идеологически ориентированную корпоративную диктатуру с опорой на массы, силовиков и друзей вождя.
[Однако на массы в России трудно опереться. Это апатичное и аполитичное народное море даже и в XXI веке многими чертами напоминает крестьянство позапрошлого столетия. По умолчанию оно всегда «за царя», но живет на особицу, своим умом, мало понимая в борьбе идей и умело встраиваясь в текущий дискурс, хоть реформаторский, хоть контрреформаторский. Аморфность (или, с большим пиететом, — пластичность) народа позволяет ему выживать в любых условиях, при любом режиме, но побудить его на активное политическое действие весьма затруднительно. Для этого требуется что-то экстраординарное, наподобие мировой войны или внешней интервенции, но и тогда «действие» тяготеет к установлению «всеобщей справедливости», и заигрывать с таким паттерном — себе дороже, особенно в условиях тотального неравенства российского государства (какую бы форму оно не принимало).
Осознавая это, самодержавие старается опереться на элиту, единственно способную формулировать и воплощать государев курс. 10% собирательных западников и 10% столь же собирательных славянофилов обитают на полюсах политического спектра, постоянно враждуют, пикируются, являясь мотором (но не топливом) для 80% народной массы. В своих консолидирующих проявлениях самодержавие имеет поддержку тех и других, как при Александре Благословенном, Хрущеве или (ха-ха) раннем Путине. Сталкиваясь с кризисом легитимности, власть теряет одну из опор, вверяя бремя собственных заблуждений части пассионарного меньшинства, в ущерб меньшинству полярного знака, чем обостряет Раскол, крайней формой которого является гражданская война.]Желая опереться на коллективный уралвагонзавод, Путинский режим угодил в пылкие объятия ультраконсерваторов, воспользовался их идеологическими наработками, но и поддался — безвозвратно — яду опасных славянофильских мифологем. Преображение было тем естественней, ведь его подготавливали давно, со времен цветных революций в Грузии и Украине, когда власть, во-первых, струхнула, а во-вторых, начала верить в собственные политтехнологические установки, созданные командой Владислава Суркова. Однако Сурков был именно технологом, а не идеологом, и декларируемый консерватизм нулевых был в большей степени ширмой для предельно циничной экономики РОЗ («распил-откат-занос», по Белковскому), нежели чем-то реальным, преследующим самостоятельные политические цели.
Поворот 2012 года — от технологии к идеологии, от хитрой лжи к вере в бесхитростную ложь, от постмодерна к архаике — предопределил будущее Путинизма, но бы неочевиден, а его долговременный камуфляж внес критическую ошибку в расчеты подавляющего числа наблюдателей по обе стороны Атлантики — ошибку, финальное осознание коей произошло лишь 24 февраля 2022 года.
Реперные точки Поворота:
Ø Курс на мракобесное, сугубо (и неприкрыто) репрессивное законодательство «взбесившегося принтера» Госдумы, чей правовой нигилизм можно сравнить с «бесподобной палатой» Людовика XVIII в годы реставрации Бурбонов.
Ø Курс на милитаристскую, антизападную, ксенофобскую пропаганду геббельсовского толка. Говорящая деталь: два ведущих глашатая новой эпохи, Владимир Соловьев и Дмитрий Киселев, перешли на ВГТРК и возглавили авторские программы («Воскресный вечер»/«Вести недели») почти одновременно, в сентябре 2012 года.
К концу этого года Россия получила мощную идеологическую платформу, подпитываемую медиа, законодательством и, что еще важнее, — энтузиазмом консервативных элит. Эта платформа имела сложные предпосылки в истории России, она была куда масштабней мафиозных понтов Путина и его подельников по кооперативу «Озеро», она было старше и превосходила их во всем, подобно господствующему виду в дикой природе (такому, например, как австралийский кролик), — будучи завезенным извне и помешенным в благодатную среду, он быстро захватывает все зримое пространство, становясь и универсальным паразитом, и главной доминантой местной биосферы.
Для России-2012 такой доминантой стал фашизм
[В моем понимании, русский фашизм есть предельная стадия вырождения славянофильства, а последнее, в свой черед, можно назвать субкультурным ответвлением философского (а затем и государственнического) течения другой великой континентальной империи — германской. Прямая ветвь Романовых пресеклась еще при Елизавете Петровне, и с тех пор Россией фактически правила Гольштейн-Готторпская династия немецкого корня, родственная всем северным монархиям Европы. Глубокая, взаимообусловленная связь части русской культуры с нордическим романтизмом очевидна и, загадочно отражая его мировоззренческие установки, эта культура в конечном счете зиждется на идиллическом (если не сказать гомоэротическом) прочтении конфликта «личность-общество» и пафосе средневекового эпоса — не столько христианского, сколько языческого, восходящего к истокам европейской цивилизации, к почве и костям темных веков.
Эта культура обращена внутрь себя, она героизирует личность, в то же время стараясь освободить ее от религиозных, экономических и социальных «оков», порождая иррационального сверхчеловека, еретика и пророка, великого путаника, ищущего праведность в борделе и находящего высшее освобождение в солдатской муштре, предельной нетерпимости и тоталитарных утопиях, замешанных на фатализме и стремлении к подвигу, иначе говоря — к смерти. Как и всякий языческий культ, она имеет невероятный энергетический заряд и притягательность, едва ли не телесную, связанную, быть может, с угрюмым дарвинизмом, исключающим божью искру и восхваляющим закон джунглей, естественный отбор, право сильного.
Эта культура — грандиозная и страшная, представляет ту часть России, которая, вслед за десной главой царственного орла, глядит в прошлое, находя в нем и утешение, и упоение, и вдохновение, в разные эпохи производя равновеликие шедевры, такие как «Записки из подполья» Достоевского, «Что за дом притих, погружен во мрак» Высоцкого и «Хрусталев, машину!» Германа.
Конечно, «прусский дух» не равен «русскому духу», испытавшему (и впитавшему) другие сильные воздействия извне (например, французские, английские, американские), однако мне представляется, что именно немецкая мысль в значительной мере сформировала ультраконсервативную идею российской империи на том этапе ее развития, когда родственное взаимное притяжение стало чем-то противоположным, приведя к убийственному антагонизму первой половины XX века.
Будучи порождением болезненного романтического мессианства, многократно усиленного возможностями промышленной революции, фашизм всегда расправляет крылья в час затмения. «Национальные подъемы похожи на камни, которые поднимают с земли, — из-под них тотчас выползает всякая нечисть», — говорит Ремарк устами героя «Ночи в Лиссабоне», и это верно: Великая Россия Путина поднялась с колен после «крупнейшей геополитической катастрофы» 1991 года примерно с тем же воодушевлением (и с похожим временным лагом), что и Великий Германский рейх после «ноябрьского предательства» 1918 года.
Политическое славянофильство двигалось сквозь временные пласты вместе с культурным, постепенно деградируя и редуцируясь в русский фашизм. Оно прошло несколько итераций, последовательно захватывая умы царской реакционной аристократии, белых генералов рубежа веков, номенклатуры постсталинского СССР и, наконец, путинской элиты, включая самого Гаранта. При Путине фашизм стал официальной идеологией государства — впервые за трехсотлетнюю историю Российской империи.
Почему сейчас, не раньше? Это трудный вопрос, на который нет однозначного ответа; я бы рискнул сформулировать его так: победа фашизма стала реальной, когда ресентимент, пропитавший русское общество в 1991-2012 годах, превратился в единственную «скрепу», удерживающую страну от взрыва — результата накопленных злокачественных противоречий. Ресентимент не мог купировать взрыв, но, подчинив высшее политическое руководство, сменил знак — негативная энергия получила выход, служа не окончательному распаду империи, а ее последнему нервическому взлету с последующим ярким сгоранием в нижних слоях атмосферы.
Воспользовавшись точной метафорой Дмитрия Быкова, заметившего по поводу «Волшебной горы» Манна, что туберкулез бродил в крови Ганса Касторпа, подобно фашизму в крови Европы, — вызывая постоянный жар, но не летальный исход, — следует напомнить, что угроза праворадикального переворота/путча нависала над Россией с середины XIX века, то есть с поражения в Крымской войне и оформления славянофильства в движущую интеллектуальную силу значительной части дворянства.
При Александре III великодержавный шовинизм Победоносцева и министра внутренних дел Толстого уже можно назвать протофашистским, однако тогда его смягчало и выхолащивало само правящее сословие — насквозь антисемитское, но еще слишком воспитанное и благородное, что затрудняло переход к «освобождению от химеры совести». Установление военной диктатуры фашистского типа стало возможным десятилетия спустя, после глобального расчеловечивания Первой мировой и падения монархии: эту альтернативу выражал сначала Корнилов, потом Колчак, но белое движение проиграло, и Россию поглотила другая тоталитарная сила — красная, более понятная и близкая революционному пролетариату, который (в пику мелкой буржуазии) всегда тяготел к социалистическим (а не фашистским) лозунгам.
Марксизм, с его интернационалом и верой в мировой освободительный пожар, был чужд расовым теориям «крови и почвы». Сталин покончил с марксизмом, воссоздав Российскую империю в ее изначальных, почти чингизидских границах и принципах. Он не нуждался в поддержке элит, ведь у великого хана не может быть элиты — только войско. Со смертью Кобы стареющее и костенеющее политбюро вновь почувствовало необходимость в поиске точки опоры. После долгих блужданий и разочарований Оттепели, к началу 70-х, русский национализм постепенно обретает былое влияние, на первых порах культурное (деревенская проза, Солженицын), а затем и политическое: партийные круги времен Андропова-Черненко вполне годились в духовные наследники Победоносцева, а путч ГКЧП в августе 1991 года не только уложил последний кирпич в мавзолей СССР, но и указал тропку к «русскому реваншу».
В октябре 1993 года, после шоковой терапии не вполне удачных реформ, дикая солянка из упертых коммунистов, имперцев, православных фундаменталистов и черносотенцев сошлась под крышей Верховного совета и бросила вызов либеральному правительству Новой России — проиграв ельцинским танкам, она, тем не менее, продемонстрировала могучий потенциал, вызвав сочувствие заметной части общества, в том числе игроков, не обделенных влиянием и деньгами.
В девяностые торжеству правой химеры противостоял лично Борис Ельцин, вождь и «последний европеец» непопулярной Республики, без которого все могло случиться гораздо раньше, в 1993,1996 или 1999 годах. В нулевые этому же препятствовали бурный экономический рост и незрелость путинской «вертикали», однако мне видится, что фашистский Поворот был предначертан еще в первой половине девяностых, когда дым Отечества обдал Россию пороховым чадом, сделав воспоследовавшую эпоху сытого голода истинно Веймарской.]
Возвращаясь в зловещую осень 2012 года, важно заметить, что тогда режим еще не был исчерпывающе фашистским. Ресентимент победил в умах и сердцах правящей группировки, но пока не стал идеологией масс: для этого потребуется несколько лет самозабвенной работы пропаганды, крымский триумф, ненужная (но победная) Первая украинская война, а также война гражданская, против части собственного народа.
2013 год многие называют «последним спокойным годом России», однако здесь важно помнить два момента. Первый. Именно в 2013-м путиномика начала выдыхаться: рост ВВП составил неубедительные 1,7%, несмотря на сверх благоприятный внешний фон (когда не было ни санкций, ни войны, а нефть торговалась в районе 110 долларов за баррель). Второй. Именно в 2013-м на политическом небосклоне окончательно взошла звезда Алексея Навального, с чьим именем в той или иной мере связаны все дальнейшие эпизоды упомянутой гражданской войны между шовинисткой клептократией с одной стороны и все более раздраженным (а также подавляемым/разоряемым) средним классом городов-миллионников с другой.
О феномене Навального и его движения мы поговорим отдельно; пока же лаконично отметим: события лета 2013 года, по всей видимости, убедили режим, что играть с оппозицией в поддавки контрпродуктивно. С трудом избегнув второго тура на выборах мэра столицы, Кремль собственноручно помог Навальному стать фигурой общероссийского масштаба, этаким новым Ельциным, вокруг которого начали сплачиваться несогласные, причем в организованном и политически цельном формате.
Мэрский демарш ясно показал, что протестное движение не только не исчезло, но и стало боевитей, что у Путина есть альтернатива, а у России — выбор. Этого Кремль Алексею Анатольевичу не забыл и не простил.
Дальше история начала разгоняться, принимая все более крутой оборот:
o 8 сентября 2013 года завершились выборы мэра Москвы, на которых Навальный получил впечатляющие 27% голосов;
o 18 сентября Кабмин Украины одобрил проект Соглашения об ассоциации с Евросоюзом, вызвав болезненную реакцию Москвы;
o 21 ноября, под жестким российским прессингом, правительство Виктора Януковича заморозило «процесс подготовки к заключению Соглашения». В этот же день начались протесты на Майдане;
o 30 ноября силы МВД Украины по приказу Януковича разгромили палаточный городок на Майдане, после чего Украинская революция начала разрастаться, охватывая регионы;
o 17 декабря, по итогам встречи Януковича и Путина, было объявлено, что Россия предоставит Украине финансовую помощь в размере 15 млрд долларов и значительно снизит цену на газ;
o 20 декабря Путин подписал указ о помиловании Ходорковского. Главного политзэка страны выслали в Германию;
o 7 февраля стартовала Олимпиада в Сочи;
o 18-21 февраля — пик столкновений в Киеве. В ночь на 22 февраля Янукович сбежал в Россию;
o 22 февраля протестующие заняли правительственный квартал в Киеве. Майдан победил;
o 23 февраля закончилась Олимпиада;
o 27 февраля российские войска спецназначения без боя захватили Верховный Совет Крыма и Совет Министров в Симферополе;
o 16 марта состоялся так называемый референдум о вхождении Крыма в состав России;
o 18 марта Путин подписал договор о присодинении Крыма и образовании на территории полуострова двух новых субъектов РФ;
o 6 апреля участники «антимайданов» начали захват административных зданий в Харьковской, Донецкой и Луганской областях;
o 7 апреля были провозглашены Донецкая и Харьковская народные республики;
o 12 апреля в Славянск вошел вооруженный отряд отставного полковника ФСБ Игоря Гиркина-Стрелкова. Началась Первая украинская война.
Так выглядит краткая хронология «Русской весны», ставшей кульминационным (но не финальным) актом более размашистой драмы, начавшейся задолго до событий 2013-14 годов и продолжающейся до сих пор.
Для Украины это драма осознания себя нацией и трудной борьбы за освобождение от колониальной зависимости, для России — драма Раскола, истребительного реваншизма и Поворота к фашисткой тирании.
Кто-то скажет, что Путин и его окружение всегда ненавидели украинское национальное государство и давно, как минимум с Оранжевой революции, планировали захват Крыма. Кто-то заметит, что сама хроника указывает на спонтанность принятых судьбоносных решений, ведь готовься Кремль к аннексии и гибридной войне с Западом, он бы не стал заигрывать с Навальным, отпускать Ходорковского, спонсировать Януковича и вбухивать гигантские ресурсы в пьедестал для подметных баночек мочи в Сочи. Кто-то парирует, что Путин, — этот сноровистый подполковник КГБ, лишенный широты взгляда, но прекрасно чующий ветер народных упований, — просто воспользовался шансом, выпавшим благодаря тупоумию Киева и топорной, мягко говоря, политике США на постсоветском пространстве.
Все это частично верно и отчасти спорно, однако смысл ребуса «Русской весны» (прозванной так словно бы в насмешку, как парафраз известного оруэлловского пассажа) все-таки в другом. Разгадку, на мой взгляд, следует искать в непререкаемом отечественном детерминизме: самопровозглашенная весна легко обманулась, будучи промозглой осенью, и обман был тем самозабвенней, покуда диктовался подспудно лелеемой мечтой, емко выраженной героем Сухорукова в сиквеле провидческого балабановского полотна: «Вы мне, гады, еще за Севастополь ответите». И две пули в грудь поверженного «бандеровца». Замочим в сортире, потому что сила — в правде. Водочки нам принеси, мальчик, мы домой летим…
Крым стал точкой идеологической сборки, зацементировал Поворот и дал выход энергии ресентимента — такой долгожданный и такой необходимый после унижений девяностых и провинциальных мытарств нулевых. В державу разом, словно по мановению, вернулось чувство величия — подзабытое, но не преданное забвению, как и красные звезды, как и Сталин, как и черно-желтый имперский стяг.
Взяв Крым, Путин снял с России печать «беловежского предательства», решил вопрос личной власти, поверг ниц Европу и утер нос Вашингтону.
Спецоперация, занявшая, в сущности, чуть больше трех недель, в оперативном смысле была проведена блестяще и, остановись Путин тогда, могла обойтись стране относительно малой кровью. Впрочем, останавливаться — ни тогда, ни после — Путин не собирался. Желая попасть в учебник, Владимир Владимирович сумел подавить Белоленточную революцию декабря 2011-го, однако не совладал с революцией иного сорта — победив в марте 2014-го, она, как моровое поветрие, перекинулась из кремлевских палат на улицы городов, требуя новых свершений, нового градуса восторга и все больших алтарных жатв во имя поднявшегося из глубин Молоха русской истории.
Первая Украинская война: апрель 2014 - февраль 2015
Аннексию Крыма, срежиссированную по сценарию аншлюса Австрии Гитлером, следует назвать главным внутриполитическим достижением Владимира Путина: так высоко его «гений» больше не возносился.
Цена Победы, впрочем, оказалась велика — приобретения нулевых, как в области экономического развития, так и в части укрепления международного престижа России, были перечеркнуты. Крымский консенсус предсказуемо обернулся затяжным падением доходов россиян и деградацией хозяйственной жизни.
Крым не вернул Россию в клуб Великих держав, равно напротив — военно-политическая авантюра коренным образом подорвала доверие к Москве, вышвырнула РФ из G7 и навсегда превратила Путина в гангстера с ядерным чемоданом, угрозу и раздражитель, наравне с лидерами Северной Кореи, Ирана и Венесуэлы (но не Китая).
Победа для внутреннего пользователя была тождественна отказу считаться с реальными интересами страны, погружая общество в искривленное пространство имперского мифа, в центре которого оказались не рутинные труды по улучшению качества и продолжительности жизни граждан, а дерзновенные стремления к дальнейшим победам и завоеваниям.
И равно как мартовский аншлюс 1938 года, пробуждая аппетит во время еды, практически мгновенно привел к кризису вокруг Чехословакии, став провозвестником мировой бойни, мартовская аннексия 2014 года тут же вылилась в конфликт на востоке Украины, вернула Историю в Европу и положила начало плотоядному действу, чем дальше, тем больше напоминающему глобальный кризис западной цивилизации.
Сегодня, в разгар Второй Украинской войны, российская пропаганда любит задавать вопрос: «А где вы были все эти восемь лет?» — разоблачая себя с задором и дуростью нашкодившего подростка.
К несчастью для пропаганды, события 2014 года изучены досконально, и ответ применительно к России звучит так: режим Владимира Путина цинично воспользовался постреволюционной анархией в Украине, аннексировал Крым в грубом нарушении всех международных норм и собственных гарантий «братскому народу», а затем кинулся развивать успех, попытавшись оккупировать ряд территорий на юге и востоке страны под прикрытием военно-дипломатического проекта «Новороссия», созданного кремлевскими идеологами с учетом опыта захвата Южной Осетии и осуществленного силами наемников, добровольцев, а в конечном итоге — солдат регулярной армии, плотно опекаемых спецслужбами на всех этапах. Точка.
Именно вторжение России, наспех — тяп-ляп — замаскированное под восстание «шахтеров и трактористов», сделало войну на Донбассе возможной, а все последующие ответные шаги революционной украинской власти — неизбежными.
12 апреля боевики Гиркина заняли Славянск. 13 числа они без сопротивления вошли в еще несколько крупных городов, включая Мариуполь, а на следующий день, 14 апреля, официально стартовала антитеррористическая операция (АТО). В Киеве признали, что не контролируют ситуацию в Донецкой и Луганской областях, однако к началу лета волнения в большинстве регионов Украины улеглись, страна получила законно избранного президента Петра Порошенко, а вооруженные силы худо-бедно отмобилизовались, после чего стало понятно, что разрозненная группировка из добровольцев, наемников и русских «отпускников» не способна эффективно противостоять ВСУ. 13 июня украинская армия вернула Мариуполь, 5 июля были отбиты Славянск и Краматорск, начались бои в пригородах Донецка.
По мере развития наступления АТО, в Кремле принялись накачивать боевиков тяжелым вооружением, включая сложные системы ПВО. Последствия этой «блестящей» военно-административной меры были явлены 17 июля, в небе над Донбассом. Малазийский Боинг МH-17, следовавший по маршруту Куала-Лумпур – Амстердам с 298 пассажирами и членами экипажа на борту, был сбит комплексом «Бук», предоставленным в распоряжение сепаратистов армией РФ.
После MH-17 Россию можно без каких-либо ремарок величать страной-спонсором терроризма, так что в репутационном и этическом отношении июльская катастрофа нанесла Путинизму даже больший урон, чем аннексия Крыма и вторжение на Донбасс.
К середине августа положение ЛДНР стало безнадежным: полный разгром сепаратистов представлялся вопросом времени, причем не столь уж отдаленного. Кремль не мог этого допустить и пошел на крайний шаг, организовав неожиданное контр наступление под Иловайском, а затем и на более широком фронте силами регулярных армейских частей. За месяц упорных боев ВСУ понесли тяжелые потери, а сепаратисты вернули контроль над многими населенными пунктами. В начале сентября армия РФ подступила к Мариуполю. Локальный до поры конфликт начал перерастать в полномасштабную европейскую войну с участием больших масс людей и техники. Администрация Порошенко оказалась в сложном положении: стране грозило поражение на поле боя, а у союзников в лице Евросоюза и США банально сдали нервы — возобладала точка зрения, что огонь нужно прекратить любой ценой.
Наверное, решись Москва на блицкриг тогда, русские танки действительно могли войти в Киев, Харьков и Одессу, встречая упорное, но в военном отношении обреченное сопротивление ВСУ при громком (и безвольном) «осуждении» в демократических столицах. Справедливо и обратное — если бы Запад прозрел вовремя и сразу ввел против Москвы санкции, аналогичные тем, что были применены восемь лет спустя, Второй Украинской могло и не быть.
[Показательно, что со стороны ОБСЕ умиротворением Путина дирижировала госпожа Хайди Тальявини, из-под чьего пера в 2009 году вышел памятный доклад о Пятидневной войне, в котором утверждалось, что раздел Грузии и оккупацию Южной Осетии отчасти спровоцировали сами грузины.]
Минские соглашения 1.0. стали новым Мюнхеном. В тактическом смысле они фиксировали статус-кво, то есть неспособность Киева вернуть силовой контроль над Донбассом через создание на отторгнутых землях протектората Москвы; в стратегическом — сдачу Украины Путину и пораженческие настроения Запада. Причины капитуляции были созвучны временам Чемберлена: страх перед большой войной, неготовность вступать в глобальный конфликт из-за периферийной страны Восточной Европы, наивная вера в обещания агрессора соблюдать формальные договоренности.
Минск — позорная страница западной дипломатии, усилившая дезорганизацию в Евросоюзе, НАТО, США, став вехой системного кризиса, чье поступательное развитие привело к Брекзиту, Трампизму, усилению автократий по всему миру и, наконец, Второй Украинской войне, куда более страшной и разрушительной, нежели первая, как и подобает червивому плоду соглашательства лидеров свободного мира перед лицом милитаристского реванша.
В январе 2015 года, воспользовавшись срывом очередного раунда переговоров по «урегулированию», Кремль активизировал наступление на Донбассе, целью которого, насколько можно судить, было расширение плацдарма, контролируемого боевиками. Был захвачен аэропорт Донецка, возобновились бои в пригородах Мариуполя. В феврале, после кровопролитных сражений, был ликвидирован Дебальцевский выступ. Фронт выровнялся, а позиции сепаратистов значительно улучшились. Чем ответил Запад? Минскими соглашениями 2.0. — такими же половинчатыми и невыполнимыми, как первые.
Важный нюанс, однако, заключался в том, что Путин тоже не хотел большой войны — для этого он был еще слишком прагматичен и боязлив. После шаткой победы на выборах 2012 года и мэрского демарша Навального в 2013-м тыл самодержца не был обеспечен в полной мере: часть общества противилась установлению диктатуры и активно осуждала войну. Сама война — затяжная и братоубийственная — не вызывала горячих восторгов (в отличие от мирной аннексии Крыма). Свою роль играло и резкое ухудшение экономического положения России зимой 2015 года: обвал мировых цен на углеводороды, усугубленный санкциями, пошатнул многолетнюю стабильность и вернул Кремль с геополитических небес на грешную землю.
В результате, Первая Украинская война закончилась вторыми Минскими соглашениями, которые раздражали и Киев, и Москву, но благоприятствовали желанию Запада прекратить стрельбу и перевести конфликт в дипломатический партер. Украина лишилась богатых промышленных областей и получила военизированный террористический анклав прямо в теле собственного государства. Россия удовлетворила имперские комплексы за счет бывшей колонии и создала мощный рычаг давления, чтобы шантажировать не только Киев, но и Евросоюз, однако проект «Новороссия», в широком смысле предполагавший «воссоединение» украинцев, белорусов и русских под скипетром Кремля, так и остался проектом — манящим и неосуществленным. Такие вводные предрекали новую войну; вопрос был лишь в том, когда и как она начнется.
Первая Украинская не была «маленькой»: 1,5 миллиона беженцев (по данным ООН); не менее 4-5 тысяч убитых и 9-10 тысяч раненых с украинской стороны против 5-6 тысяч убитых и 12-14 тысяч раненых со стороны армии РФ и боевиков ЛДНР (по экспертным оценкам).
При этом в сугубо имперском контексте ее можно считать «победоносной», сравнив с Русско-турецкой войной 1877-78 годов:
Как и тогда, «защита братьев-славян» на первых порах вызвала небывалый подъем патриотизма и повысила престиж самодержавия внутри России.
Как и тогда, битвы шли на второстепенном для Европы театре военных действий при сокрушительном перевесе русского оружия.
Как и тогда, победа далась империи непросто, а все симпатии Запада в какой-то момент оказались на стороне проигравших.
Как и тогда, мир был подписан на условиях России, что никоим образом не облегчило положения одряхлевшей империи.
Как и тогда, локальная победа России обострила конфликт империи с великими державами, обрекла экономику на затяжной спад и породила отложенные угрозы еще большего масштаба.
Крымская аннексия была триумфальна и бескровна, война на Донбассе — победительна и кровава, и все дальнейшие поползновения Кремля без крови уже не обойдутся. Война стала главной, а затем и единственной движущей силой Путинизма. Эта война велась в разных формах, на разных фронтах, окрашивая десятые годы XXI века траурным пурпуром и подводя русское самодержавие к последней агонизирующей экспансии, за чертой которой — полные безумия глаза царя над растерзанным трупом сына и Отечества.
Дело рук Его.
Холодная война: гибридная и гражданская, 2015 - 2017 годы
После завершения горячей фазы бойни на Донбассе историческое время России вновь замедлилось, стало вязким и тягучим, как забродивший кисель. На внешнем контуре Москва старалась противостоять Западу серией гибридных акций, укладывавшихся в концепцию новой Холодной войны.
Прежде всего здесь следует упомянуть участие армии РФ в Сирийском конфликте на стороне диктатора Башара Асада (2015-17 годы), вмешательство русских хакеров в американские выборы (2016 год), присутствие русских наемников и эмиссаров в африканских горячих точках (2017-21 годы) и отравление Скрипалей «Новичком» (2018 год). Каждый следующий эпизод усиливал размежевание с Западом, делая Путина все более непредсказуемым и ненадежным партером.
Базовые постулаты Холодной войны-2 были сформулированы в знаменитой Мюнхенской речи 2007 года, не претерпев с тех пор существенных изменений. Состоящая из гипербол, заблуждений и превратных трактовок объективных исторических процессов, эта речь, тем не менее, является основой внешнеполитической доктрины Путинизма и более других документов эпохи способствует пониманию движущих механизмов конфронтации, приведшей к нескольким ожесточенным войнам на постсоветском пространстве .
Вот эти постулаты:
Ø Многополярный мир, который мог сложиться после распада СССР на принципах равенства и паритета, так и не стал реальностью. Современный мир однополярен, роль гегемона в нем принадлежит США.
Ø Архитектура глобальной безопасности нуждается в пересмотре с учетом возрастающих амбиций не-западных держав: России, Китая, Индии, Бразилии.
Ø Расширение НАТО и системы ПРО — прямая угроза России.
Ø Энергетическая безопасность Европы является производной от военной. Россия считает свои нефтегазовые ресурсы фактором интеграции и влияния.
Поставив себя в оппозицию западному миру, аккумулирующему 60% мирового ВВП, и заочно взяв в союзники развивающиеся страны Глобального Юга, чье благополучие зависело от широкой кооперации с тем же Западом, Путинская Россия оказалась в ущербной позиции.
Критически-ложная оценка НАТО, как агрессивного военного альянса, была фрейдистским зеркалом собственных угрюмых начинаний по восстановлению имперского влияния в республиках бывшего СССР силой оружия и экономического шантажа, усиленных бесноватой пропагандой и жестким полицейским режимом, все более напоминающим худшие образчики тоталитарных систем XX века. Совокупность этих факторов — неочевидных в 2007 году, но ставших былью после раздела Грузии, аннексии Крыма и вторжения на Донбасс, — привела к возрождению политики сдерживания России (похороненной, казалось, вместе с Берлинской стеной), а саму Россию — к обреченной борьбе против заведомо более сильного оппонента, глубинное понимание чего ускоряло закукливание кремлевских элит.
Не в силах эффективно навредить Западу, Кремль прибег к эффектному вредительству, параллельно вымещая копящуюся злобу методом «бомбежек Воронежа». Тренд на фашизм и автаркию получил дальнейшее развитие, но для его полного доминирования требовалось нечто большее, нежели телевизионное кликушество и номенклатурные распилы под вывеской «импортозамещения».
Владимир Путин был царем, не еще не стал диктатором — чтобы осуществить этот последний рывок к безграничной и неограниченной власти он должен был разделаться с оппозицией, продолжавшей оказывать заметное влияние на политический климат в стране.
27 февраля 2015 года, всего через две недели после подписания вторых Минских соглашений, был застрелен Борис Немцов — виднейший оппонент Путина из числа старой ельцинской элиты. Нити этого убийства тянулись в Чечню, однако в свете событий 2020-21 годов, когда вскрылись подробности отравления Навального и других представителей оппозиции силами особого (во всех смыслах) отряда ФСБ, можно с определенной долей уверенности утверждать, что за театрализованной казнью Немцова у стен Кремля стояли примерно те же люди, что и за всеми прочими атаками, начиная (как минимум) с отравления Александра Литвиненко в 2006 году.
Устранение Бориса Ефимовича не столько парализовало, сколько поляризировало оппозицию. Пассивные круги столичной интеллигенции и крупного бизнеса испугались/самоустранились, расчистив пространство для молодежи и жителей региональных мегаполисов, ставших главной силой движения Сопротивления. Это движение хотело не конституционных свобод, а извечной русской «справедливости», и его лидером мог сталь лишь тот, кто был достаточно умен, чтобы воплотить этот абстрактный запрос в конкретное политическое действие, и достаточно смел, чтобы идти до конца, подобно революционерам царской школы, которые — как к ним ни относись — умели ставить на карту все и побеждать вопреки.
Феномен Алексея Навального ровно в этом: ему не было альтернативы, как не оказалось ее у Путина в 1999 году. Русская история сделала очередной кульбит, отразив себя прежнюю с присущей ей мрачноватой иронией.
[Выходец из леволиберального «Яблока», перешедший затем в стан умеренных националистов, Навальный всегда чутко следовал за общественными настроениями и ко времени белоленточных протестов стал одним из заметных уличных вожаков. Весной 2012-го он в числе первых инициировал сидячую забастовку, обернувшуюся силовой провокацией Кремля и возбуждением Болотного дела — первого большого политического процесса в неосталинском антураже.
Летом 2013 года, за несколько месяцев до крымских событий, Навальный принял участие в выборах мэра Москвы и нанес самодержавию ощутимый урон, показав, что альтернатива есть не только у Собянина, но и у Путина. Московские выборы сделали Навального политиком федерального масштаба и человеком №1 в российской оппозиции.
В 2014 году, учтя эмоции масс, Алексей Анатольевич воздержался от резкой критики аннексии Крыма, но осудил вторжение на Донбасс, продемонстрировав известный такт и баланс между «популярным» и «правильным». Последовавшее за этим убийство Немцова показало, что режим выбрал путь физической расправы с несогласными, и теперь на противоположной Путину стороне баррикад могут действовать только отчаянные люди, готовые к личным жертвам. Таковых было немного, и здесь Навальный вновь доказал свою исключительность. 
Навальный воплотил в себе идею переворота снизу. Его появление на арене русской истории не чудо, но закономерность. Столь умелого, целеустремленного и харизматичного лидера страна не знала со времен Ельцина, а пресловутый «вождизм» его движения стал естественным ответом на крепнущую диктатуру в Кремле: силе противопоставили силу, по Третьему закону Ньютона. Это была своеобразная историческая вендетта, объясняющая, быть может, тот страх и ту ненависть, которые Владимир Владимирович испытывает к Алексею Анатольевичу, не называя врага по имени, подобно Кощею — бессмертному и приговоренному к смерти хищным укладом славянской сказки.
Дракон империи породил Демона революции — сюжет не новый, но, как оказалось, актуальный и ныне.
При этом, следуя толстовской мысли, определяющим в Навальном был не он сам, но тектонические сдвиги в русском обществе, возникшие не по его мановению, но при его деятельном участии, благодаря чему он смог не только возглавить, но и направить их в русло политической борьбы. Политик-таран, политик-действие, он был менее всего расположен к теоретизированию, и более всего — к реальному захвату власти, что разительно отличало его от оппозиционеров старого призыва, но логичным образом сближало не только с Ельциным, но и с Лениным. До поры действуя в легальном поле, Навальный прекрасно знал — и не раз об этом заявлял: — власть в России сменится не в результате выборов, так что вся его работа, в широком смысле, была работой по подготовке революции против несущих опор Путинизма: тотального воровства и тотальной лжи.]
В своем безмерно затянувшемся правлении Владимир Путин, как полый сосуд, человек без свойств, эрзац-заменитель абсолютного монарха, перенял все преимущества и все недостатки русского извода деспотизма. Имперский культ величия, предков и военных побед вознес этого провинциального особиста до невиданных высот, а самодержавный принцип и укорененная в веках привычка воспринимать государство как гарант и распорядитель судеб миллионов (с молчаливого согласия последних) сделали «вертикаль» Путинизма много крепче и надежней, чем можно было ожидать, беря во внимание скромные таланты вождя и членов его окружения, а также их прискорбно куцее мировоззрение, не выходящее за рамки бандитской мелодрамы и слезливого, под водочку и грибочки, пения «С чего начинается Родина».
Путин не мог и не хотел врачевать застарелые болячки, не единожды приводившие державу к катастрофе:
Ø От царизма Путинизм унаследовал эпический размах воровства, принизывающего все институты государства — пагубная, увековеченная еще Гоголем традиция, стоившая империи многих проигранных войн, голодных лет и постыдного технологического отставания.
[Здесь важно добавить, что без демонтажа самодержавия обуздать (хотя бы частично) русскую коррупцию можно лишь одним способом: через всеобщий террор, как при Сталине или Петре, однако на подобную чистоту помыслов Путин не был способен априори, ведь его "вертикаль" затачивалась под яхты и дворцы, а не под беспринципную гонку за мировым господством.]
Ø От большевиков Путинизм унаследовал невероятную ложь, превосходящую любые исторические аналоги. Столь последовательно и самозабвенно, как в стране Советов, не лгали нигде и никогда. Эта ложь была всеобъемлюща, она преследовала советского человека с момента рождения, вмешиваясь во все сферы жизни, вплоть до самых мелких, и ее конечным выражением стало то, что этот человек перестал верить во что бы то ни было, парадоксальным образом оставаясь восприимчивым к любому бреду, от «заряженной воды» до баек про «нацистов в Киеве».
[Именно ложь — а вернее, наглядное и вопиющее расхождение между советским бытом и постулируемым образом «строителя коммунизма», подкосила еще недавно монолитную большевистскую Орду, причем не только экономически, но и морально: в момент слабости из «тюрьмы народов» побежали буквально все, а «парад суверенитетов» стал единственно возможной реакцией на геронтократические конвульсии ГКЧП.]Путинизм невозможно представить без казнокрадства и лжи — этих несущих опор режима, против которых был направлен основной удар команды Навального.
Начиная с декабря 2015 года, когда ФБК выпустил нашумевшее расследование про клан генпрокурора Чайки, антикоррупционная эпопея вышла за рамки узко-оппозиционного творчества, делая Алексея Анатольевича все более узнаваемой и популярной фигурой. Понимая, что пассионарное антипутинское меньшинство в той или иной мере готово его поддержать, а меньшинство запутинское не поддержит его никогда, Навальный сосредоточился на расширении электоральной базы, в чем и преуспел: всего за два-три года он сумел масштабировать движение Сопротиивления на всю страну, организовал несколько ударных манифестаций и создал сеть неподцензурных каналов распространения информации, чей суммарных охват в какой-то момент оказался сопоставим с аудиторией федеральных медиа-монстров.
На первых порах растущая активность Навального встречала лишь пассивную агрессию Кремля, где чувствовали угрозу, но еще не воспринимали ее всерьез, свято веря в Крымский консенсус и незыблемость «глубинных» позиций режима, что отчасти подтвердили думские выборы осени 2016 года, на которых «Единая Россия» без видимых затруднений вернула себе конституционное большинство. «Партия прогресса» за авторством Навального не была допущена к голосованию, а сам политик, лишенный возможности баллотироваться из-за сфабрикованного уголовного дела, предпочел устраниться от активного участия в дерби.
Однако весной 2017 года все изменилось. Навальный представил знаменитый фильм «Он вам не Димон», покусившись на экс-президента и (номинально) второе лицо государства, чем вызвал серьезный политический кризис. По стране прокатились многотысячные акции протеста с социальными и антикоррупционными лозунгами — порой весьма радикальными. Эти акции были хорошо спланированы и проходили синхронно, опираясь на местных активистов, а их масштаб был сравним с белоленточными протестами 2011-12 годов, за тем важным отличием, что на этот раз тон выступлениям задавали регионы, а не Москва.
Вдруг выяснилось, что крымская эйфория давно схлынула, что практически во всех городах-миллионниках существует запрос на перемены, что многие граждане этих городов раздражены и недовольны, а главное — что внутри вакуума, образовавшегося на месте подавленных местных элит, растет новый политический класс, следующий в фарватере идей Навального и заряженный его энергией.
С этого момента Навальный стал не просто единственным реальным оппонентом Путина на грядущих президентских выборах 2018 года, но и личным врагом самодержца, что автоматически задрало ставки, превратив ФБК в мощный политический фактор, подрывающий все более истеричную и нетерпимую клептократическую систему.
Навальный не мог прийти к власти законным путем, ведь закон в России — что дышло; вместо этого он хотел добиться отторжения Путинизма столь многими, чтобы это нельзя было игнорировать, вынуждая режим ошибаться, что в конечном итоге должно было «раскачать лодку» и запустить маховик народной революции. Недаром лозунг о «финальном битве между добром и нейтралитетом» всегда оставался заглавный для Навального.
В этой битве Навальный был не одинок. Сегодня, когда идет Вторая Украинская война, многие западные эксперты недоумевают относительно пассивности русского общества и его неспособности пресечь безумства Кремля, забывая упомянуть, что значительная часть этого общества долго и упорно сопротивлялась, выходила на улицы, сидела в автозаках и СИЗО, сражалась в судах, получала штрафы и уголовные дела, цензурировалась, увольнялась с работы, подвергалась нападкам оголтелой пропаганды, находясь под постоянным и всевозрастающим прессом государственной машины с неограниченным бюджетом и гигантским, заимствованным у предшественников опытом политических репрессий.
[Заметим тут же, что обоюдная, непримиримая вражда по идеологическим мотивам — политическая норма России. Эта борьба, окрашенная ненавистью и презрением, отсылает нас к самым мерзостным периодам отечественной истории. И если русский фашизм есть явление европейское, родившееся из разочарования в идеях Просвещения после бури Наполеоновских войн, то русский Раскол представляет нечто куда более древнее, хранящее отпечаток средневекового варварства и варварской нетерпимости к соплеменникам. Русская гражданская война религиозна, она не знает компромисса и ведется перманентно, веками, то затихая, то разгораясь вновь как минимум со времен Ивана IV — прозванного Грозным в позднейших хвалебных хрониках, а современниками именуемого проще и яснее: Душитель.
Опричнина, церковный Раскол, Смута, восстания Разина и Пугачева, бомбы и цареубийство, Гражданская война 1918-23 годов, Коллективизация, Большой террор, махновщина девяностых — такие разные по характеру и причинам, эти события схожи в главном: от них разит братской кровью, — когда едкая обида за рабство и унижения обращается внутрь себя, проливаясь дождем взаимного истребления: дикая, остервенелая сила, бродящая в жилах державы, как старое вино, ставшее уксусом после долгого, слишком долгого прозябания в сыром погребе.]
Путинизм пробудил Раскол с азартом умалишенного, как и другие — худшие — черты русского народа. Гражданская война получила своего кормчего, начавшего с «антиоранжевых» отрядов С. Кургиняна на Поклонной горе, продолжившего «размазыванием печени митингующих по асфальту» на Болотной и закончившего созданием Росгвардии — этой новой Опричнины во главе с отъявленным головорезом В. Золотовым, вся профессиональная деятельность которого тяготеет к стяжанию лавров Малюты XXI века.
Однако гражданская война тем и страшна — озлобление работает в обе стороны, так что «размазываемая» часть общества постепенно радикализировалась, способствуя уходу во внутреннюю эмиграцию (да и просто в эмиграцию) умеренных элементов, за чьими спинами оставалась неблагополучная, больная страна, сузившая политический горизонт до схватки вождей: старого и молодого.
Мрачное четырехлетие: 2018 - 2021 годы
2017 год заканчивался под знаком мощных региональных митингов, запущенных Навальным в поддержку его неофициальной президентской кампании. Ассиметричный ответ режима можно усмотреть в событиях начала следующего года: 1 марта, кандидат в президенты Владимир Путин выступил с достопамятным Посланием Федеральному Собранию, весомая часть которого была посвящена новейшим видам ядерного оружия и компьютерным симуляциям ракетных ударов по территории вероятного противника. Социальные обещания ушли на второй план. Подготовка к большой войне утвердилась в качестве центральной фабулы режима.
Голосование 18 марта 2018 года, совмещенное с очередной годовщиной аннексии Крыма, нельзя было считать выборами даже в том искаженном понимании, какое этот термин имел в 2012 году, когда самодержавие находилось в оборонительной позиции и вынуждено мирилось с некоторым политическим плюрализмом. Шесть лет спустя в России уже не осталось ни плюрализма, ни легальной политики, а голосование и по форме, и по смыслу было тождественно референдуму о доверии Путину. Единственного реального кандидата от оппозиции зачислили в уголовники, а суповой набор в лице Грудинина, Собчак и Титова лишь немножко подсолил и подсластил блюдо, служа инструментом легитимации пожизненного царствования Владимира Владимировича.
Очищенные от наиболее грубых фальсификаций (по методу Шпилькина) итоги референдума выглядели так: явка 62%; Путин — 72%; остальные кандидаты — 25%. Убедительно? На бумаге — более чем.
Мартовское шоу зацементировало режим. Кукловоды Администрации президента вручили патрону мандат на любое самоуправство в какой угодно сфере жизни империи, а Путинизм, как узко-корпоративный диктат кремлевских старцев, обрел финальный вид, отвечая всем 14-ти признакам из классического эссе Умберто Эко «Вечный фашизм» (как и любым другим, аналогичным по смыслу).
Однако даже и в 2018 году, когда фашизм утвердился на всех уровнях государственной идеологии, завершив, таким образом, продолжительный цикл становления, начало которому было положено на рубеже 2011-12 годов, — он, госфашизм, оставался во многих отношениях закамуфлированным, неявным, особенно в обывательской, провинциальной среде, где жизнь текла своим чередом, медленно деградируя и ухудшаясь, но не становясь при этом драматически нетерпимой к проявлениям оппозиционных настроений на бытовой и социальной почве.
Этот фашизм был половинчатым, гибридным, как и многие другое в Путинской России, где элиты до последнего старались усидеть на двух стульях, гротескно сочетая развязный воровской кутеж и установку на Священную войну с НАТО. Двоемыслие было характерно для всех членов номенклатурной верхушки, регулярно озвучивавших множащиеся претензии к Западу, не гнушаясь иметь виллы, частные джеты и яхты в западных юрисдикциях, будто не замечая лицемерного диссонанса между своим частным поведением и своей же политикой, целенаправленно разжигающей военный пожар.
Относительно вегетарианский русский фашизм 2012-21 годов обманул многих. Внутри России друзья называли Путина «верховным арбитром» и «национальным лидером», а враги — диктатором с повадками и мировоззрением питерского гопника. В странах Запада на Путинизм смотрели через призму realpolitik, полагая, что Россией правит мафия, которую следует держать на расстоянии, но которая не является «экзистенциальной угрозой», а значит, — с нем можно вести дела, бизнес, как и с любым заурядным режимом третьего мира, что в Азии, что в Латинской Америке. В какой-то смысле амбиции Путина недооценивали, и этот стратегический просчет, в череде прочих, поощрял кремлевскую фрустрацию, делая ее все менее рациональной и все более радиоактивной.
Однако верно и то, обитатели Кремля сильно затянули с экспортом Веймарского комплекса. Между захватом Чехословакии после Мюнхена и вторжением немцев в Польшу прошло одиннадцать месяцев, а между оккупацией Донбасса после Минска и всеукраинским блицкригом — семь лет. За это время в Украине была преодолена внутренняя распря, позволявшая Москве играть на противоречиях западных и восточных регионов, в Европе сменилось политическое поколение, в США — два президента, а в самой России произошло старение и вырождение режима. В 2014 году Путин был на пике личной формы, в экономике еще чувствовался драйв, а в элитах — пассионарность. Восемь лет спустя Россия объявила крестовый поход против всего развитого мира, находясь в состоянии глубокой депрессии, с разложившимися институтами, ужасной демографией, стагнирующей экономикой и престарелым диктатором, адекватность представлений которого стала вызывать вопросы даже у своих.
Путин — не Гитлер, а тем более не Сталин, равно как и Путинская Россия — региональная, а вовсе не великая держава. Так было в 2000 году, так осталось и в 2021-м, когда в Кремле решились на бросок против Украины. Этот бросок — признак слабости, не силы, указывающий на провал как внешней, так и внутренней политики. Это бросок отчаянья, старческой желчи, чем-то напоминающий мятеж воинствующий пенсионеров ГКЧП, с хоругвями вместо Ленина. Мы в рай, а вы просто сдохните.
Кремль ухватился за идею большой войны еще и потому, что начиная с 2017 года внутриполитическая ситуация начала ухудшаться, подрастеряв сусальную позолоту имперских восторгов. Движение Навального становилось шире и влиятельней, ложась на благодатную почву провалов и дезориентации госуправления. Теоретически обоснованная, но проведенная грабительским образом пенсионная реформа 2018 года привела к долгосрочному ослаблению рейтингов власти, включая рейтинг президента, который постепенно опустился к значениям 2011-13 годов, то есть к докрымскому уровню. Рейтинг «Единой России» рухнул до 30% в среднем по стране и до 20-25% в крупных городах. Это сказалось: «партия власти» провалила несколько знаковых региональных выборов, чему отчасти способствовала технология «умного голосования», придуманная ФБК.
Поднялась новая протестная волна. В 2017-18 годах ее мотором была президентская кампания Навального, однако в 2019 году уличные выступления обрели иной окрас — насупленный, социальный, с подчеркнуто региональным уклоном. Людей толкало на улицы недовольство экономическим застоем и чувство острой несправедливости, подхлестываемое тупоумием бюрократии, произволом силовиков и колониальной политикой Центра. Москва тоже встрепенулась, причем по пустячному, казалось бы, поводу — недопуск кандидатов от оппозиции на второстепенные выборы в Мосгордуму обернулся жестким политическим клинчем и манифестациями, чей размах и география живо напомнили о лучших днях белоленточных бдений.
2019 год уходил в напряженной, гнетущей атмосфере. Всем хоть сколько-нибудь чутким наблюдателям было ясно, что ситуация близится к своей кульминации, как было понятно и то, что у власти осталось не так много опций для нейтрализации протеста и сплочения общества вокруг флага. Кремль давно перестал удивлять, а любые маневры Путина хорошо просматривались — споры вызывало лишь место будущего удара. Основные версии крутились вокруг добровольно-принудительного слияния в Белоруссией, аннексии русскоязычного Северного Казахстана или очередной волны агрессии против Украины, где к власти только недавно пришел «комик» Владимир Зеленский, чья всенародная популярность вызывала отчетливый зубовный скрежет в Москве.
«Конституционная реформа», обвяленная в январе и получившая конкретные очертания в марте 2020 года, подтвердила самые мрачные ожидания. Остатки приличий были отброшены: Путин лично приехал в Госдуму на фоне подобострастных выступлений олимпийского чемпиона Карелина и космонавта Терешковой, с тем чтобы снизойти к их «просьбе» и обнулить собственные президентские сроки. Этот неуклюжий трагифарс в духе среднеазиатских султанатов предварял общероссийский «плебисцит», назначенный на 22 апреля. В исходе последнего можно было не сомневаться, а далее, на горизонте лета-осени, уже просматривался некий расширенный союзный договор с Белоруссией, по итогам которого колхозную диктатуру Лукашенко должна была поглотить (и переварить) имперская канцелярия имени Сергея Кириенко.
В этот самый момент Россию вслед за остальным миром накрыла пандемия COVID-19, спутавшая верховные планы и превратившаяся в своеобразную репетицию будущей войны. Перед лицом грозного вызова режим повел себя типичным образом: Путин самоизолировался в бункере, свалив ответственность на губернаторов и бюрократию; бюрократия зажала деньги, отделавшись от населения и бизнеса мишурой «налоговых каникул» и сказками про чудо-вакцины российских ученых; ученые действительно сумели вовремя создать хороший препарат, однако его экспорт был заблокирован риторикой МИДа, использовавшего вакцину как рычаг давления на Запад; Запад тратил на поддержку своих граждан триллионы, а Путинизм продолжил складировать доходы в «кубышку» и быстро свернул почти все санитарные ограничения, трясясь над опасно пошатнувшимся рейтингом Вождя…
Ложь, профанация, некомпетентность — именно так в России «воевали» с пандемией. Героические усилия врачей на местах утонули в хаосе демобилизованной и разваленной системы здравоохранения, деградация которой, надо полагать, была аналогична процессам в армии, спецслужбах и других базовых институтах государства. Кампания вакцинации безнадежно провалилась, явив бездну между ожидаемым и реальным уровнем доверия россиян к власти — отчуждение было столь глубоким, что его впору сравнить с обстановкой 1916-17 или 1990-91 годов. Режим отгородился от страны дезинфекционным туннелем, продемонстрировав открытое небрежение к людям и вопиющую бездарность в условиях экстренного администрирования.
Итог предсказуемо катастрофичен. Избыточная смертность в России за все время пандемии превысила 1,3 миллиона человек: непочетное первое место в мире как в абсолютных цифрах, так и в относительных, пересчитывая на тысячу человек среди стран с сопоставимым размером населения. Рождаемость упала до уровней середины 90х годов, а естественная убыль за два пандемийных года достигла 2 миллионов человек — беспрецедентный демографический обвал, служащий наиболее точным индикатором социального, экономического и политического климата в стране. В таких количествах и с такой скоростью Россия не теряла людей с 1945 года.
Пандемия оголила все российские язвы, придав происходящему неотвратимый, неуклонный характер. Лавина всеобщей эскалации тронулась и начала движение, разрушая призрачную стабильность зрелого Путинизма. Этот вал было уже не остановить, так что события последующих полутора лет кажутся запрограммированными, а их описание разумно свести к газетной хронике:
25 июня - 1 июля 2020 года состоялся отсроченный из-за весеннего локдауна «плебисцит» на пеньках и колодцах, призванный закрепить путинское Обнуление. Юридической силы это ярмарочное действо не имело, однако здесь интересно другое: если очистить его итоги от фальсификаций (по методу Шпилькина), выходит, что «за» пожизненного Путина проголосовали 65%, «против» 35%, при удручающе низкой явке 42-44% — откровенно неубедительные результаты для полицейской диктатуры, удерживающей власть на пропаганде и страхе. Эрозия провластного большинства стала наглядной.
С 11 июля вплоть до конца августа митинговал Хабаровск — столица Дальнего Востока, возмущенная арестом популярного губернатора от ЛДПР Сергея Фургала. В узком смысле этот протест был адресован самоуправству Администрации президента, в более широком — укладывался в описанную тренденцию пробуждения регионов, недовольных колониальной политикой Центра. Конкретный хабаровский всплеск удалось купировать, что никоим образом не сняло проблему растущего напряжения в крупнейших городах страны.
В ночь с 9 на 10 августа в Беларуси начались столкновения с ОМОНом после обнародования сфальсифицированных результатов президентских выборов. Диктатура Лукашенко утратила легитимность и столкнулась с революционной стихией, готовой смести ближайшего сателлита Путина на постсоветском пространстве. Лукашенко ответил разнузданным террором, Путин — денежной, политической и спецслужбистской поддержкой. Режим выдержал удар, но потерял самостоятельность, превратившись в восточноевропейское прокси Кремля, что в конечном итоге открыло российской армии северный путь на Киев, попутно накалив обстановку в Прибалтике и Польше.
20 августа по дороге из Томска в Москву был отравлен Алексей Навальный. Как стало известно впоследствии, данная операция проводилась спецотрядом ФСБ, для отравления использовался уже знакомый яд группы «Новичок», а конечной целью являлось физическое устранение оппозиционера. К огорчению киллеров, Навальный выжил, после чего разгорелся грандиозный скандал. Находящегося в коме политика срочно эвакуировали в Германию — не приходя в сознание, он заметно повысил свой статус в глазах западных демократий, став международно-признанным лидером российского Сопротивления.
В сентябре-ноябре прогремела Вторая карабахская война, закончившаяся разгром Армении и возвращением большей части спорных территории под контроль Азербайджана. Последний выступал при активной военно-политической протекции Турции, а России была отведена роль статиста-миротворца, вынужденно реагирующего на блицкриг, проведенный без предварительного согласования с Москвой. Россия никак не помогла Армении на поле боя, но сумела зафиксировать шаткий статус-кво, не дав Азербайджану захватить столицу Карабаха Степанакерт. Это война ослабила влияние Кремля в Закавказье и показала, что территориальные споры все еще можно успешно решать силовым путем.
14 декабря команда Навального опубликовала первую часть расследования о спецгруппе отравителей из ФСБ, а 21 числа — вторую, в которой политик звонил одному из своих предполагаемых убийц. Репутации путинских спецслужб был нанесен чудовищный урон. Кремль оказался в максимально невыгодном положении: обстоятельные доказательства ФБК и группы Bellingcat не оставляли сомнений, что отряд киллеров функционировал годами, с санкции верховного руководства, используя в своей работе яды, подпадающие под конвенцию о запрете химического оружия. Навальный завладел инициативой и навязал режиму свою повестку.
13 января 2021 года политик объявил, что вернется в Россию на рейсе авиакомпании «Победа». Это произошло 17 числа — сразу же по прилету Навальный был задержан. На следующий день его экстренно осудили прямо в здании химкинского ОВД под портретом сталинского наркома Ягоды и посадили в «Матросскую тишину». 19 января ФБК выстрелил из главного калибра, опубликовав фильм про дворец Путина в Геленджике: более 100 миллионов просмотров, огромный резонанс. Команда Навального позвала людей в на улицы.
23 января по стране прокатилась первая волна митингов за освобождение Навального. Людей вышло много, однако недостаточно, чтобы испугать Кремль и запустить революционный мотор. Режим дал отпор в белорусской манере. Центр Москвы перекрыли внутренними войсками; в столице фактически объявили военное положение. Разгоны проводились массово, жестко, свирепо. По данным ОВД-Инфо, всего было задержано более 4 тысяч человек из 125 городов-участников протеста — самая крупная акция устрашения с момента прихода Путина к власти.
31 января все повторилось: Расгвардия на площадях, тотальное винтилово. Как итог — более 5,5 тысяч задержанных из 90 городов. В этот день стали понятны два обстоятельства: а) если потребуется, режим будет стрелять на поражение; б) люди не готовы к баррикадам и вооруженному противостоянию по сценарию украинского Майдана. Не заявленный публично, но угадывающийся расчет команды Навального на экспонентарно возрастающие волнения себя на оправдал. Кремль показал, что пойдет до конца, а в оппозиционной страте российского общества не оказалось нужного числа радикалов, способных на ответное насилие.
21 апреля, после некоторого перерыва, состоялась последняя крупная акция, приуроченная к голодовке Навального в колонии. На этот раз режим действовал избирательней и мягче — возможно, понимая, что непосредственная угроза революции снята. Было задержано около 2 тысяч человек — заметно меньше, чем в январе. Протест выдохся, а силовая машина перешла к планомерной расправе со всеми оппозиционными и независимыми НКО, начиная со штабов Навального и заканчивая Иркутским союзом библиофиловов. Диктатура получила конкретное, данное в ощущениях насильственное измерение, и больше митингов в тоталитарной России уже не проводили.
Тогда же, в апреле, Кремль предпринял первую серьезную военную демонстрацию у границ Украины. Под угрозой полномасштабного вторжения Киев повел себя в меру воинственно, а западные страны — обыденно дипломатично, продолжая линию на умиротворение агрессора. Стороны обменялись громкими обвинениями, однако сущностная сторона вопроса свелась к готовности Запада договариваться. Президент США Джо Байден позвонил Путину; вскоре после этого российские войска отошли от границы; началась подготовка к будущей встрече двух президентов в Женеве.\
23 мая ВВС Белоруссии посадили в Минске Boeing авиакомпании Ryanair, и арестовали известного журналиста Романа Протасевича. Безобразный акт воздушного пиратства привел к суровым санкциям против Белоруссии и последующему миграционному кризису на границах Польши, Латвии и Литвы, инспирированному Лукашенко при явном благоволении Москвы. Гибридная война стала обретать все более причудливые формы, и Александр Григорьевич не без удовольствия выступил в амплуа карикатурного террориста по вызову.
16 июня состоялся женевский саммит Путин-Байден, который не принес сенсаций, но способствовал кратковременной разрядке в Европе, а менее чем через месяц, в первой половине июля, армия США ушла из Афганистана. К середине августа талибы взяли под контроль большую часть территории страны. 15 августа пал Кабул; остатки западных миссий спешно эвакуировались из столичного аэропорта. Бесславный финал двадцатилетней афганской войны ознаменовал фиаско американской политики в регионе, подтвердив любимую путинскую мантру о крушении «однополярного мира».
20 сентября были подведены итоги трехдневных «выборов» в Госдуму. «Единая Россия» прогнозируемо сохранила большинство ценой впечатляющих фальсификаций (до 14 миллионов голосов), махинаций с электронным голосованием и довершения разгрома оппозиции посредством дубинок и уголовных дел. Эти «выборы» стали наиболее откровенными: в отличие от 2003, 2007, 2011 и даже 2016 годов, никто даже не пытался убедить широкие народным массы в правдивости обнародованных цифр. Представители режима ограничились констатацией: мы победили, а кто не согласен — враг России.
26 октября, после шестнадцати лет во главе Германии, с поста канцлера ушла Ангела Меркель — главный политический тяжеловес Старого света. Это знаковая отставка, вкупе с афганскими событиями, очередной волной пандемии, назначенными на весну будущего года выборами президента Франции, а также обострением конфликтов по линии Варшава-Брюссель и Будапешт-Брюссель, породила турбулентность в Евросоюзе и актуализировала мнение третьих стран о цивилизационном кризисе Запада.
2 ноября директор ЦРУ Уильям Бернс посетил Москву. После этого Вашингтон начал последовательно ужесточать риторику и открыто заявлять о подготовке российского вторжения. Кремль включился в конфронтацию и начал стягивать ударную группировку к границам Украины. Ситуация еще больше обострилась, когда 17 декабря Россия предъявила НАТО заведомо невыполнимый ультиматум о «возвращении к границам 1997 года» — удобный формальный предлог для объявления войны по следам польского ультиматума Гитлера 1939 года.
2 января 2022 года вспыхнули социальные протесты в Казахстане, быстро переросшие в полномасштабное восстание против авторитарного режима Нурсултана Назарбаева. Регионы страны охватил хаос, в бывшей столице и крупнейшем городе Алма-Ате разгорелись кровопролитные беспорядки. 5-6 января в Казахстан вошел карательный контингент под эгидой ОДКБ. Российские войска быстро подавили бунт, так что уже 7 января бывший ручной президент при Назарбаеве, а ныне единоличный правитель страны Касым-Жомарт Токаев заявил о пресечении «акта агрессии» с участием «20 тысяч иностранных террористов».
o 12 января 2022 года ультиматум России к НАТО официально отклонен.
o 13 января начинается вывод подразделений ОДКБ из Казахстана.
o 18 января объявлено о подготовке российско-белорусских учений «Союзная решимость».
o 16 февраля резко ухудшается обстановка на линии соприкосновения ЛДНР.
o 21 февраля лидеры сепаратистов обращаются к России с просьбой о признании независимости. В этот же день, после публичного заседания Совбеза и длинной историософской речи Путина, указ о признании независимости ЛДНР подписан в Кремле.
o 22 февраля российские войска входят на территорию непризнанных республик.
o 23 февраля Киев объявляет чрезвычайное положение, а сепаратисты запрашивают у Москвы «помощь для отражения военной агрессии украинского режима».
o 24 февраля 2022 года, в 4 часа утра, Россия начинает вторжение.
Война была немыслима, но она же была неминуема. К ней подводило все: годами нагнетаемые антизападничество и милитаризм, самоизоляция вождя и его усилившаяся с возрастом гордыня, фанатичная вера в тезисы собственной пропаганды, растущие амбиции силовиков, накал гражданского противостояния внутри страны, усталость от пандемического коллапса, провал экономической и социальной политики, зыбкость позиций в СНГ, потворство и слабость Запада, неуступчивость Киева, фрейдистское желание показать миру «кузькину мать», а главное — торжество элементарной, зарекомендовавшей себя в былые годы идеи, что война все спишет.
Окидывая взглядом эту предгрозовую летопись, возникает чувство осознанной беспомощности, сродни тому, что сопровождает изучение событий российской истории 1914-16 годов, или же истории европейской, 1936-38 годов. Тоскливое желание изменить не поддающийся изменению пласт событий и фактов, приведших к катастрофе, разбивается о трезвое понимание сущности анализируемых процессов, возвращая алчущую оправданий мысль к той войне и тому миру. Не даруя полного избавления, толстовский мир напоминает о неизбежности взрыва, выпестованного имперскими страстями, а его война — об алхимическом таинстве человеческого духа, находящего путь к спасению в самые черствые дни национального упадка.
Из горящей Москвы 1812 года трудно разглядеть триумфальный поход на Париж, из застенков Лубянки не видна Оттепель, а языческая оргия последних лет царствования Ивана Васильевича предвещает не Пасху, но Смуту. И все же, все же…
Посмертие
На мой взгляд, 24.02.2022 Путинизм развязал войну, которую нельзя выиграть. Вторая Украинская имеет все признаки конфликта периода имперского упадка: Россия пытается выбраться из исторического тупика через отрицание коллективного Запада, не имея военных, людских и моральных ресурсов, чтобы выдержать противостояние заявленного масштаба. Теоретически этот конфликт может затянуться на длительный срок, как Ливонская война 1558-83 годов или Афганистан 1979-89 годов, однако размер потерь и общий накал схватки указывает на относительно быструю развязку, отсылая к Крымской эпопее 1853-56 годов или Русско-японской 1904-05 годов.
Собственно, война уже проиграна — постиндустриальные баталии идут не за территорию, а за умы, сердца и кошелки граждан. Путинизм еще худо-бедно справляется с гипнозом силовиков и бюджетников старшего поколения, но в остальном — полный банкрот. Путинская Россия, как конструкт XXI века, непривлекательна, недружелюбна и неконкурентоспособна. Она не предлагает своим подданным ничего, кроме заскорузлых амбиций, нищеты и тотального бесправия. Из нее бегут, ей не верят, ее боятся.
Путинизм способен пролить еще много крови, но в среднесрочной перспективе обречен. Фашизация, бунт архаики, война — терминальная стадия Путинизма. Это война прошлого с будущим, средневековья с цивилизацией, стариков с молодыми. Это бунт в доме престарелых. Фашизм лепрозория. За ним нет подлинного тыла, многомиллионной армии рабов из числа необразованных крестьян, готовых бросить свои тела в топку мирового господства. За ним — вымирающая, усталая держава, управляемая самозваной «аристократией» казнокрадов-гедонистов, которые умеют воровать (в том числе идеи, военные наработки и пропагандистские трюки), но и все на этом.
Крах Путинизма предрешен еще и тем, что война с Украиной является в том числе последним актом затянувшейся Гражданской драмы, требующей своего крешендо, ведь сегодня линия фронта пролегает не только через украинские поля, но и через семьи, коллективы, поколения в самой России. Поздно ли, рано ли, эта драма разорвет страну изнутри.
Случившееся утверждает меня в мысли, что будущего нет не только у Путинизма, но и у всего имперского проекта. Российская империя уходит в огне и крови, как и подобает агрессивной военной державе, в истории которой едва ли найдется десятилетие, свободное от грохота орудий и стонов умирающих. В «Других берегах» Владимир Набоков писал о русской революции: «Когда, в ноябре этого пулеметного года (которым по-видимому кончилась навсегда Россия, как в свое время кончились Афины или Рим), мы покинули Петербург, отцовская библиотека распалась, кое-что ушло на папиросную завертку, а некоторые довольно странные остаточки и бездомные тени появлялись как на спиритическом сеансе за границей».
Пулеметным февралем 2022 года Россия кончилась, как бывало уже не раз, и разве можно утверждать, что не правы были те, кто прощался (и прощал), отпустив грехи сумасбродной мачехе, вечно мечущейся между Европой и Азией, истончаясь, высыхая и тая, так что в нынешнем воплощении от нее остались лишь бездомные тени, равно пугающие своих и чужих, — остаточки былого величия, поднятые из могилы силой чернокнижного завета, и обращенные вспять, пожирая все, ради чего стоит бороться и жить?
Да, имперская Россия кончилась. Суждено ли быть какой-то иной, конфедеративной, земской России, или же держава распадется на плесень и липовый мед, повторив судьбу Австро-Венгрии и неисчислимых царств прошлого? Я бы хотел верить, что суждено, однако вряд ли одной веры здесь довольно. Нас ждут другие берега.