Поражение. Памяти Дэвида Фостера Уоллеса
Скажу сразу — это эссе для подготовленного читателя. Если вы не знаете, кто такой Дэвид Фостер Уоллес, если вы не слышали про «Бесконечную шутку», если вы все еще верите, что постмодернизм — это конечная точка развития современной культуры, что великая американская литература закончилась где-то между Фицджеральдом и Фолкнером, что депрессии не существует, а зависимости от алкоголя, наркотиков и интертеймента подвержены только слабохарактерные люди, — смело проходите мимо.
Путь Д.Ф.Уоллеса — это путь поражения. Он не справился, не вырвался из чертогов своего выдающегося, барочного разума, столь же сложного, сколь и зацикленного на себе. Он стремился к искренности, эмпатии, простым человеческим радостям. Он культивировал восприятие — детское, открытое, сосредоточенное на действительно важных вещах, таких как любовь, дружба, чистота и ясность мышления. Он хотел написать «что-то грустное» — и, безусловно, написал, попутно став героем поп-культуры и памятником собственному стилю.
Правы те, кто говорит, что главный герой Д.Ф.Уоллеса — сам Д.Ф.Уоллес. Но, знаете, когда я вижу слова «герой» и «памятник», мне на ум приходят преимущественно безличные ассоциации, и трудный урок, над которым Д.Ф.Уоллес корпел всю жизнь, и который старался втолковать своей аудитории, этот урок, кажется, так и не выучен. Этот урок, вопрос — как остаться человеком в меняющемся мире? — до сих пор в воздухе, он покачивается в петле вместе с килограммами мертвого мяса, подвешенного под потолком продуваемого всеми ветрами клермонтского патио.
Урок не выучен, вопрос без ответа, писатель мертв. И во всем этом действительно есть что-то невыразимо грустное.
Сказано: «поражение», но что за ним? Я говорю о ситуации, тождественной размышлениям Энтони Хопкинса, брутально загримированного под Птолемея в финале замечательного (возможно, лучшего) фильма Оливера Стоуна, — рассказывая о судьбе Александра Македонского, герой Хопкинса замечает, что этот погибший в 32 года грандиозный мужчина сумел завоевать полмира, но все же проиграл, а вместе с ним проиграла вся Эллинская культура, покорившая, но не поглотившая варваров. Однако размах траурного марша македонских фаланг по просторам Азии оказался столь невероятен и настолько превосходил все прежние попытки, что такое поражение легко затмило иные победы.
Да, Прометей прикован к скале и еженощно потчует ненасытного орла своей печенью, но его деяния от этого ничуть не тускнеют. Мы знаем: Прометеев Огонь все еще горит, и разве можно считать случайностью, что освобождение герою дарует именно Геракл — сын бога, но и дитя человеческое?
Назвать Д.Ф.Уоллеса «Александром Македонским американской литературы» было бы изрядной безвкусицей, но в попытке вырваться за границы “я”, преодолев силу тяготения своей (по точному выражению Джонатана Франзена) расчерченной во всех направлениях рефлексии, Уоллес зашел много дальше современников, зашел так далеко, как только смог, и не нам, смертным, пенять на его поражение. Знаменитый граф из романа Дюма-отца говорил, что в конечном итоге вся человеческая мудрость заключена только в двух словах: «Ждать и надеяться». Думая о пути Д.Ф.Уоллеса, я думаю именно об этой мудрости и этой надежде.
---
Трудно сказать, в каких отношениях Д.Ф.Уоллес находился с Богом, и как соотносил себя с христианством, но его без тени иронии можно назвать религиозным писателем, а «Бесконечную шутку», соответственно, религиозным романом. Библией Д.Ф.Уоллеса был алфавит, религией — слово, Богом — текст. В работе с языком для Уоллеса нет границ, рамок, догм. Ему подвластно буквально все: грубый лаконизм уличного арго; зубодробительные описания по 100-120 слов в предложении; искрометные, пронизанные тонким юмором диалоги; пейзажи раскаленных аризонских закатов и рассеянного полудня в стылом небе Среднего Запада.
Вы думаете, 20-страничное описание, лишенное всякого действия (торчок сидит в комнате, ожидая дилера), это скучно? Д.Ф.Уоллес докажет, что из подобных немудрящих вводных можно выточить одну из проникновеннейших сцен романа. Вы думаете, контркультурный трэш Паланика и Уэлша закрыл тему социального дна? Тогда вы просто не читали главы про Бедного Тони Краузе, страдающего синдромом Отмены в грязном бостонском сортире, испытывая на себе метафизическую тяжесть времени, когда даже секунды становятся угловатыми и острыми, как нож.
Вы думаете, что знаете про хроническую депрессию, зависимость, одиночество, а еще — про то, как справиться со всей этой мозговыламывающей херней? Дон Гейтли поведает про глубину ваших заблуждений. Вы поймете, что иногда нужно встать на колени и умолять о помощи, весь такой в слезах, соплях и гное, с эпилептически перекошенной челюстью и судорогами во всех конечностях, просить кого-то там наверху, и не важно, есть он там или нет, и не важно, веришь ли ты в него, просто встань, сука, на колени и проси, — если, конечно, ты готов перешагнуть через Отрицание и на самом деле хочешь выбраться из всего этого дерьма, чувак.
А еще вы узнаете про трансцендентальные основы игры в теннис и Теорию воспитания (по убедительности мало чем уступающую штудиям Стругацких); а еще вы познакомитесь с удивительным и страшным миром наркотиков, марихуанововое мышление, пограничное сознание, стадии передоза, разницу между кокаином и спидами; а еще вам расскажут, что такое квебекский сепаратизм и объяснят, почему новым президентом Америки стал эко-популист с запущенной формой мизофобии а-ля Говард Хъюз.
Однако главное в «Бесконечной шутке» — то, что действительно заставляет вас продолжать чтение, — ее язык.
Переводчик романа, дизайнер аквариумов (sic!) Алексей Поляринов, в одном из интервью прозорливо заметил, что лучшие сцены книги — ее наиболее сложные сцены, где словесная эквилибристика, работа с синтаксисом и умение автора провести свою мысль через десятки, а то и сотни страниц перевешивают любое предшествующее раздражение, головную боль и сонливость, каковые, порой (чего уж скрывать), могут возникнуть при исследовании буреломов этого поистине циклопического текста. Дмитрий Быков называл подобный опыт «наслаждающимся чтением», — характеристика, весьма точно отражающая впечатления от «Бесконечной шутки».
Д.Ф.Уоллесу нет равных в описаниях патологий, нервозов, сложных суицидальных состояний. Он владеет техникой зубодробительного «слоу мо», когда все движения, мысли и ощущения героев описываются с той степенью детализации, что перед читателем сцена предстает в буквально-таки анатомическом разрезе, оставляя, впрочем, простор для собственно читательских интерпретаций.
Штудируя «Бесконечную шутку», ты невольно становишься адептом Слов и Текста, человеком, стремящимся к пониманию и гармонизации мира через служение Книге, к почти каббалистическому взгляду на вселенную.
---
Я не берусь судить о величии Д.Ф.Уоллеса как писателя, но, вероятно, прав все тот же А. Поляринов, когда говорит, что раз уж мы собрались и дружно обсуждаем «Бесконечную шутку» спустя двадцать лет после ее написания, — значит, книга действительно представляет некий рубеж, веху.
Говорят, Д.Ф.Уоллес «покончил с постмодернизмом»: и действительно, после «Бесконечной шутки» попытки вернуть литературу в теплую ванну все обесценивающей иронии выглядят откровенно беспомощно. Однако, вынося приговор постмодернизму, Д.Ф.Уоллес не предлагает блистательной альтернативы, только ее бета-версию. В текстах Уоллеса, будь то романы, эссе или рассказы, преизрядно звенящих, исповедальных кусков. Уоллес умеет писать, будто с него сорвали не только одежду, но и кожу. И на каждую такую сцену приходится три (если не пять) проходных. Текст Уоллеса перенасыщен описаниями сюжетов выдуманных фильмов, правил несуществующих игр, эффектов наркотических препаратов, и так далее и тому подобное. Это утомляет, этому нет внятного оправдания.
Д.Ф.Уоллес демонстративно отрицал постмодерн, но его главный роман в значительной мере состоит из чисто постмодернистских трюков. Нарочитая переусложненность архитектуры текста, игры с хронологией, постоянная ломка нарратива, отсылки ради отсылок, смешной, но совершенно необязательный псевдо фантастический стеб в жанре альтернативной истории: террористы-колясочники (ха-ха), катапульты, запускающие мусор на территорию Канады (два раза ха-ха), а еще — изобретательные, но быстро приедающиеся байки про сумасшедших/наркоманов/алкоголиков на разных стадиях распада личности. Далее везде.
На мой взгляд, избыточность «Бесконечной шутки» проистекает из патологически зацикленного сознания автора, его болезни, депрессии. Книга гигантоманских излишеств (1 200 страниц плюс 388 ссылок, к которым, разумеется, есть дополнительные пост-ссылки), — и на всем ее протяжении тебя не покидает странное клаустрофобическое ощущение. Ты находишься внутри головы Д.Ф.Уоллеса, это и храм, и тюрьма, здесь не знают стоп-слова, здесь не умеют прибегать к остранению. Подобно американскому торнадо, роман затягивает в центр шевелящегося безумия, из которого нет и не может быть выхода.
Д.Ф.Уоллес был больным человеком, и «Бесконечная шутка» во многом читается как дневник душевнобольного. Это не прорыв, а тупик. Это поражение. В конечном итоге Уоллес не справился, не смог перешагнуть через пожиравший его недуг. В какой-то момент Уоллес, очевидно, понял бесплодность попыток выиграть там, где победа невозможна, и предсказал свой жизненный путь предельно честно, ведь сказано:
«Бесконечные корни красоты тенниса — в самосоревновательности. Ты соревнуешься с собственными пределами, чтобы превзойти «Я» в воображении и исполнении. ...Вот почему теннис в сути своей трагическое предприятие. ...Ты всегда стремишься одолеть и превзойти ограниченное «Я», пределы которого, собственно, и делают эту игру возможной. Это трагично, печально, хаотично и прекрасно.
...
— Но значит, сражаться и преодолевать «Я» — то же самое, что уничтожать себя? Это как сказать, что жизнь по своим убеждениям — за смерть. И тогда ну и в чем, получается, разница между теннисом и самоубийством, жизнью и смертью, игрой и ее окончанием?
— Может, и нет разницы. ...Не считая шанса сыграть».
Дэвид Фостер Уоллес знал, что обречен, но все равно сыграл, и в этом — его бесконечно грустная шутка.
Оригинал текста: https://babr24.net/?IDE=186788